Дезертиры
Шрифт:
– Ах, вот как!.. Да, да, тут написано. Были у меня уже такие, с Украины. Сектант - всегда пацифист, этим все объясняется: Бог убивать не разрешает, поэтому дайте мне политубежище. Есть у него какое-нибудь образование, кроме школьного?
– Нет, говорит, что после школы матери помогал. В огороде.
– Огородников нам не хватало. Где он служил, когда призвался?.. Весь военный вопрос надо проработать особенно подробно.
Потап односложно отвечал, что нигде не служил, от повесток прятался,
– Конкретнее: сколько было повесток, сколько времени прятался?
– Шнайдер приготовился записывать.
– Повесток пять, може боле. Не знаю, мамка рвала. Год, може боле прятался, по родным спал. Потом изловили, иуды.
Его поймали ночью, когда он пробирался на молитву (паспорт раньше у матери отняли). Избили и отвезли на сборный пункт, откуда через два дня в эшелоне отправили куда-то. Потап спросил у офицера, куда их везут, тот ответил: "В Чечню". И Потап выпрыгнул на ходу из поезда и лесами пробрался домой.
Шнайдер скептически покачал головой и выключил диктофон:
– Во-первых, уже давно таких юнцов эшелонами в Чечню не отправляют, там сейчас совсем другие войска орудуют. Во-вторых, никакой офицер не скажет просто так, куда везут солдат, если они правда едут в Чечню. В-третьих, перед отправкой молодежь проходит сборы, шесть месяцев. В-четвертых, вагон под охраной.
Потап на все это ответил угрюмо:
– Не знаю.
– Где он выпрыгнул?.. Куда отправился после побега?..
– Под Ростовом-городом.
– Это значит, как сели, так офицер и объявил?
– уточнил Шнайдер.
– Да. Нет. Не знаю. Сказал просто - и все. Домой пришел. Потом мамка отвела к сеструхе и спрятала там в подвал.
– Спросите у него, как ему удалось выпрыгнуть из поезда на ходу, да еще из вагона с новобранцами, который наверняка охранялся?
– Попросился в туалет, там стекло такое, не пробить его, а я ботинком прошиб. А поезд тихо шел. Я и спрыгнул, лесом ушел, в какое-то село, а там у пацана малого попросил с ручного телефона родне сообщить. Они приехали, забрали, к брату отвезли. Устал я что-то. В балде гудит.
– Потап расцепил свои кисти-клешни, почесал голову.
– То говорит, что мать отвела к сестре, то говорит, что отвезли к брату, проворчал Шнайдер.
– Пусть теперь расскажет, что дальше было и как в Германии оказался.
– Сидел в подвале с полгода.
– И что делал?
– А ничего. Молчал. Молился. Потом мать пришла, зовет, ехать надо, говорит. В грузовик, за мешки и коробки. Семь суток ехал. Ничего не знаю. Ничего не видел. Привезли в лагерь - я и вошел, как в царство Божие.
– В сопроводиловке написано, что он сдался в полицию, - удивился Шнайдер.
– Не помню, може, и в полицию. Я ж по их языку немой, ничего
– Откуда он выехал? Что за грузовик?
– Ничего не знаю. Балда ноет. Все мамка делала. Я у сеструхи в подвале сидел, а мамка к авокату ходила, спрашивала, тот присоветовал...
– Авокадо?
– удивился Шнайдер.
– Нет, это он слово "адвокат" так произносит.
– Это адвокат ей предложил послать его таким образом в Германию?.. Ничего себе!..
– Шнайдер удивленно посмотрел на меня.
– Такого я еще не слышал. Интересно. Дальше!
Потап, прикрыв глаза, монотонно и покорно забубнил дальше:
– Из погреба вывели, в грузовик загнали, коробками уставили, хлеба, воды, телогрей и банку для дерьма дали - и все.
– А перед отъездом ему мать ничего не сказала?.. Куда он едет?.. Что он должен делать?..
Потап как-то задвигался:
– Как не сказать. Езжай, говорит, от греха подальше, куда привезут. Там добрые люди тебя примут и спасут. А не спасут - то Бог не оставит. Это только сказала.
Он вдруг сморщился, напрягся, начал хлюпать носом, дергать головой, из глаз потекли слезы.
– Они меня назад хочут послать? Я не поеду! Не поеду!
– зарыдал он вдруг в голос, и вся его большая фигура задергалась на скрипящем стуле.
Шнайдер налил ему воды:
– Скажите ему, пусть успокоится. Никто его не отсылает. Дело еще будет разбираться. Детский сад. Еще ребенок. Я не понимаю - если его мать имеет деньги на адвоката, может оплатить нелегальный переезд в Германию, то не лучше ли было эти деньги заплатить в военкомате и откупить его?.. Это же возможно в Союзе?.. И раньше, и теперь?..
– Конечно, - согласился я.
– Ну и все. Он никаких преступлений не совершал, ему ничего не грозит, пусть его мать на месте его откупит - и дело с концом, - веско заключил Шнайдер, и по его глазам я понял, что он принял решение.
Потап перестал плакать и вновь безучастно уставился в стол.
– Спросите у него, как он себе представляет свое будущее в Германии, если его оставят?
Этот вопрос несколько ободрил Потапа:
– Сила есть. Работать буду. Пусть только оставят. Работать и молиться.
– К сожалению, и так переизбыток рабочих рук. По каким причинам вообще он просит политическое убежище?
Потап задумался.
– Не знаю. Мамка сказала - добрые люди, помогут. Прошу добрых людей помочь и спасти.
– Но как он считает, если сюда, в Германию, прибегут все, кто не хочет служить в армии, то что это будет?
– резонно спросил Шнайдер.
На это Потап пожал плечами и заворочался на стуле:
– Не знаю. Сидю в комнате, никого не вижу.
– В какой комнате?