Дикарь
Шрифт:
Галерея заканчивалась узкой лесенкой, что спускалась во дворик. Слишком уж узкой и неудобной. Но мастер спустился. Он старался двигаться спокойно, хотя взгляд образца, единожды зацепившись, не отпускал мастера ни на мгновенье.
И в желтоватых выпуклых глазах читался приговор.
Вот уж нет.
– Один из важнейших этапов обработки – установка контроля за разумом. На первом этапе – жесткая, – Мастер говорил громко, надеясь, что голос его звучит в достаточной мере уверенно. – В последующем ментальные барьеры сменяются куда более сложной привязкой,
– Оно ведь запрещено!
– По отношению к людям, несомненно. Но данный образец, как и все иные, не является человеком. А потому не подпадает под ограничение. Это заклятье свяжет его с хозяином. И не просто свяжет. Оно пробудит в душе истинную любовь. И по завершении ритуала все его мысли, все его желания, все его надежды будут связаны с одним-единственным человеком.
С близкого расстояния была заметна некоторая бледность кожных покровов. Испарина, покрывавшая шею и грудь существа. Вздувшиеся мышцы.
И ненависть.
– Но базовые установки тоже сохранятся, – Мастер протянул руку. Оскал стал больше, а рычание – глуше. – Как видите, сколь бы он ни ненавидел меня, он не способен даже коснуться, не говоря уже о большем.
Кожа оказалась теплой.
И мягкой.
Мастер руку убрал. И, повернувшись к существу спиной, направился к лестнице. Поднимался он медленно, ибо спешка и одышка солидности никому не добавляли.
– Кто его заказал? – поинтересовался Ульграх.
– Простите, – Мастер развел руками, и ощущение взгляда, исполненного лютой ненависти, исчезло. – Но кому, как не вам, знать основу основ торговли. Имя заказчика свято.
Щека Ульграха слегка дернулась. Но щенок улыбнулся.
– Конечно, – сказал он. – Простите. Я что-то… слишком уж увлекся. Но было безумно интересно, мастер! Невероятно интересно… мы можем с вами поговорить?
Вот уж не было печали.
Глава 3
Миха смотрел в спину человеку, которого он когда-нибудь убьет, и думал, что мог бы убить прямо сейчас. Это было бы легко.
Миха уже научился убивать. И даже почти не испытывал угрызений совести. Хотя, конечно, пока ему приходилось убивать существ, лишь отдаленно напоминавших людей, поэтому совесть все-таки иногда просыпалась. Существа ведь были не виноваты, что Миху таким сделали.
А человек был.
Именно этот.
Невысокий. Полноватый. Какой-то неряшливый. От него остро пахло потом, и запах этот перебивал тяжелую вонь ароматных масел, которые человек использовал, чтобы заглушить смрад собственного тела. Он двигался медленно, неуверенно, будто во сне. То и дело останавливался. А порой на одутловатом лице его появлялось выражение крайней растерянности. Будто он вдруг разом забывал, кто он и что делает.
Но Миха маске не верил.
Миха уже успел убедиться, что человек этот – редкостный ублюдок. Но с хорошей памятью и тонкими мягкими пальцами, способными причинить чудовищную боль.
Боль сопровождала
Надо потерпеть.
Миха и терпел.
Что ему, надежно зафиксированному на столе, еще оставалось?
Это уже потом, когда мастер, скотина этакая, решил, что процесс завершен и цепи снять велел, Михе и со стола сползти позволили. У него только на то, чтобы сползти, и хватило сил.
Миха опустился на корточки и счастливо зажмурился, представляя, как вырвет уроду глотку.
Когда-нибудь.
Позже.
Когда поймет, как выбраться из той задницы, в которой он оказался. А он поймет. Обязательно. Он ведь не дурак. Он – Миха.
Миха произнес свое имя одними губами и тут же, опомнившись, воровато огляделся. Но нет. Арена была пуста. Но обманываться не стоило: за ним присматривают. Кто? Миха понятия не имел. Просто шкурой ощущал чей-то донельзя внимательный взгляд. Было время, он даже пытался отыскать этого вот, любопытного, но вынужден был отступить.
На время.
Времени оставалось немного. Это Миха тоже шкурой чуял.
Протяжно заскрипели ворота, и во дворик, громко ухая и отфыркиваясь, вывалился очередной зверь. Миха застыл. Дрогнули ноздри, втягивая характерный тухловатый запах. Шерсть. Старое мясо. Рыбная вонь. Зверь был крупным.
И опасным. Вот затихло фырканье, и прочие звуки исчезли. Кем бы ни был тот, кого выпустили, он ступал почти бесшумно. А стало быть, Миху заметил.
Плохо.
Убивать не хотелось. Миха коснулся пальцами земли. Твердая. И земля только сверху. Под ней – камень. И стены из камня. На воротах решетки. Прочные. И еще чем-то защищены, потому как, когда Миха попробовал их выломать, его шибануло.
Магистр еще смеялся.
А потом сказал, что не родился еще зверь, способный сбежать из вивария. Миха магистру поверил. Может, он и не зверь, но из вивария сбегать не станет. Подождет иного случая.
Разворачивался он осторожно, плавно, выгибая такое послушное тело.
В первые дни Миха учился ползать на карачках.
Потом ходить.
Бегать.
Прыгать.
А потом Магистру надоело, и он несколько ускорил процесс обучения. Тот, самый первый, зверь едва не сожрал Миху, хотя теперь было ясно, что зверь не отличался ни размерами, ни свирепостью.
Нынешний был огромен, куда больше прочих, с кем Михе доводилось встречаться. Поросшее бурой клочковатой шерстью тело отличало непомерно развитая грудина, вес которой с трудом удерживали массивные лапы. А вот зад зверя казался непропорционально узким. На короткой шее сидела плоская башка.
Зверь понял, что добыча – а Миху он иначе и не воспринимал – его заметила и, остановившись, присел на зад. Он неловко вскинулся и зарычал. Глухой этот звук пробирал до костей.
– Вот чего орешь? – пробормотал Миха, языком трогая только-только отросший зуб.