Дикари
Шрифт:
Адвокат замер около двери, так как из дома неслись крики, сопровождаемые звоном оружия. Стражники Палфурния отражали нападение неизвестных Гонорию людей, и перевес был не на их стороне.
Воинственные крики были слышны и на улице, где остались стоять Сулла, Котий, ветераны и персы. Из сада прямо на Гонория выбежал вооруженный гладиатор в каске и направил на него свой меч. За ним показался худой, немного сутулый человек. Гонорий сделал шаг назад, так как острие меча упиралось ему прямо в живот. Но больше молодой адвокат отступать не собирался.
– Я – Гонорий, сын Кэдо, адвокат из Рима, – решительно объявил он. – Что здесь происходит? Я пришел повидать моего друга
– Молодой человек, – ответил ему Эфестиос, приехавший лично руководить операцией, о которой договорился с Лацертием, чтобы навсегда положить конец его долгой борьбе с Палфурнием, главенствовавшим на цирковом рынке в этой части Кампании, – молодой человек, дружба – это прекрасное чувство, но сегодня для тебя будет лучше уйти отсюда, не исполнив своего долга, что делает тебе честь, но подвергает твою жизнь опасности. Впрочем, – продолжал он, посмотрев на черное небо и указав на растерянных жителей Помпеи, которые метались, держа за руки плачущих детей и прижимая к груди то, что осталось от их имущества, – тебе и твоим спутникам будет лучше как можно скорее найти укрытие, пока город не превратился в кучу пепла.
Но у Гонория на этот счет было другое мнение.
– Спасибо за совет, – сказал он, – но я прошу объяснить мне, по какому праву дверь этого жилища взломана и почему люди Палфурния лежат убитыми... А эти крики – что они означают? Не пришел ли ты ограбить этот дом после отъезда его владельца?
Эфестиос покачал головой:
– Самонадеянный незнакомец, если ты не выполнишь моей просьбы, то узнаешь, что закон на стороне сильнейшего...
И самнит, державший Гонория на некотором расстоянии, поднял меч, намереваясь ударить им плашмя молодого человека, в этот же миг из сада выбежали и другие воины и окружили своего ланисту. Самнит нанес удар, но шесть стрел, выпущенных из луков шестью персами, одна за одной пронзили всех, и Эфестиос остался стоять один среди корчившихся на земле от боли людей: одни хватались руками за деревянные стрелы, пытаясь избавиться от мучений, другие молча умирали.
Сулла выступил вперед и обратился к пораженному ланисте из Геркуланума:
– Кто ты, – спросил галл, – и почему ты здесь? Отвечай, так как стрелы не любят ждать...
– Почему он здесь? – закричал поднявшийся с земли Гонорий, из подбородка которого после полученного удара лилась кровь. – Он пришел сюда с наемными убийцами, оплаченными Лацертием, чтобы прервать жизнь Палфурния и вытащить Спора из подвала!
– А кто вы сами? – спросил ланиста, охваченный необычайным беспокойством.
Сулла отрицательно покачал головой:
– Позволь мне не отвечать тебе, позови своих людей, и уходите отсюда немедленно. И знай, что ни один из вас не останется в живых, если я войду в этот сад, чтобы освободить того, кого ты осаждаешь.
Эфестиос стал еще более понурым и грустным, чем обычно. Он проиграл свой последний бой, который вел с Палфурнием, и подумал, что если вулкан после Помпеи уничтожит и Геркуланум и если он сам погибнет в помещении своей потерпевшей крах школы, то такой конец будет лучшим исходом, чем нищета, ожидающая его после того, как он продаст все свое имущество, чтобы расплатиться с долгами.
* * *
Гонорий и Сулла нашли Палфурния и других оставшихся в живых людей в подвале. Они перешагивали через мертвых и раненых, когда шли к ним, крича изо всех сил, чтобы осажденные смогли их услышать и узнать голос Гонория. Только тогда те разобрали баррикады. Вода в подвале достигала икр, так как люди Эфестиоса собирались затопить подземелье, направив сюда все трубы и желобы, в изобилии снабжавшие
– Гонорий, вот и ты, наконец! – вскричал Палфурний, который не переставал надеяться на лучшее. – Очень вовремя! Они хотели сделать из нас морских животных! Они собирались отправить нас не к Плутону, а к Нептуну! А это кто? – спросил он, увидев галла. – Не Сулла ли?
– Это действительно Сулла, – сказал молодой человек.
– Ave, Сулла! – приветствовал тот. – Добро пожаловать в то, что осталось от моего дома... Гонорий рассказал тебе обо всем, что между нами произошло? И о том, что я сожалею обо всем, что тебе причинил?
– Он знает все, – прервал его Гонорий. – Ну а твоя галера, она готова? Тебе известно, что на поверхности скоро все будет уничтожено?..
– Она ждет, и я должен был уже отправляться в порт, когда появился Эфестиос со своими людьми. Представь себе, что они, используя лестницы, взобрались на мою террасу и одновременно взломали входную дверь! И сзади и спереди, вот как используют Палфурния! Они были хорошо осведомлены... Мои люди бились как львы и заставили меня спрятаться в подвале. Вот видишь, а ты говорил, что они меня предадут! Они выполняли свой контракт, жертвуя жизнью. Есть еще на земле люди, которые держат свое слово!
– А ты, Палфурний, стал бы меня ждать на галере до ночи, как мы об этом договаривались?
Палфурний, улыбаясь, посмотрел на молодого человека.
– Не нужно, мой дорогой Гонорий, – сказал он, беря его за руку, – во всем искать совершенства, философы этого не советуют... К тому же все решают боги, в чем мы сегодня лишний раз убедились...
Все отправились в порт, оставив разоренный дом, который вулкан скоро должен был превратить в руины.
Перед Ноланскими воротами мул, везший Поллиона и позабытый Суллой и остальными, остановился рядом с другими оседланными или навьюченными животными, изнуренными трудами и задыхающимися от пепла, которым они дышали уже много часов. На спине мула лежал привязанный к нему Поллион, уткнувшийся головой в шею животного.
Он был мертв, и в беспорядке, предшествовавшем полному разрушению города, последние убегавшие жители, пробиравшиеся через пепел, обращали на него не больше внимания, чем на другие трупы.
Сцены, происходившие в порту, по трагизму ни в чем не уступали тому, что происходило на уличных театральных подмостках. Ветер дул с моря, разыгрался шторм, все это увеличивало панику тех, кто зафрахтовал барки или рыбацкие суда, нагрузил их своим добром и рабами, а теперь не мог покинуть порт; ни одно судно, кроме хорошо оснащенных гребцами галер, не могло выйти в море против ветра. Несчастные метались по пристани в поисках повозки, которая отвезла бы их имущество в Геркуланум, куда вела проложенная вдоль моря дорога. Но увеличивающийся слой пепла лишал их последней надежды. Везде в Помпеях царила смерть.
Большинство портовых зданий и складских помещений горело, удушающий дым смешивался с серным запахом пепла, который не переставая падал на землю. Гонорий, думавший теперь только о Наис, опередив всех, помчался к порту и, подбегая к пристани, увидел, что галеры с гербами Менезия по-прежнему стоят у последнего причала. Но они тоже загорелись. Как ему показалось, не горела только одна галера, где находился судовой приказчик. Все отставшие от прежних команд люди без конца поливали палубу и такелаж, стараясь помешать огню разгореться, но приказчик, должно быть, понимал, что гребцов на судне было недостаточно, чтобы против ветра вывести корабль. Как и все живущие в Помпеях, он до последнего момента недооценивал ту опасность, какую Везувий представлял для города.