Шрифт:
Поезд отошел с Ярославского вокзала в середине короткого зимнего дня и покатил на восток. В морозной мгле и каменноугольном дыму потерялась узорная колоннада вокзальной легкой кровли, носильщики с жетонами на груди, провожающие, с быстрой печалью в глазах, сигнальные фонари переводных стрелок и знаменитые красные кафельные земляники в стиле модерн скрылись из глаз. Москва провожала поезд полузанесенными снегом пожеланиями счастливого пути на насыпях, переплетением проводов, переездов, виадуков и приветливыми свистками пригородных электричек, которые и сами были бы не прочь уехать вдаль, стуча колесами по стыкам,
Проводник девятого вагона Матвей Андреевич с удовольствием думал о том, что вахта его началась удачно, что своих пассажиров он разместил хорошо, что все, кто хотел уже поменялись местами. Любители верхних полок были вверху, любители нижних внизу. Матвей Андреевич радовался, что бестолковая группа шумных молодых спортсменов с преогромными сумками по счастью ехала не в его вагоне. А в девятом ехали пассажиры симпатичные: тетки в платках и с чемоданами, командировочные инженеры из Тулы, старый полковник в барашковой папахе с красным верхом и штанах с лампасами, тихоня дог в наморднике, папа-мама с пятилетней дочкой и индус в теплой зимней чалме, который ничего не говорил, а только лучезарно улыбался.
Еще мелькали за занавесками замерзших окон подмосковные дачи и платформы недальних полустанков с лыжниками, возвращавшимися домой в город, а проводник уже перезнакомился со всеми своими пассажирами, раздал чистое постельное белье и даже успел напоить людей чаем в стаканах в фирменных подстаканниках. Он постелил в коридоре новую дорожку в виде длиннющего кухонного полотенца с синими и желтыми полосами по краям. Еще он подкинул в печку каменного угля и стал дожидаться, когда в титане снова закипит вода. Поезд прогрохотал по мосту через широкую реку, покрытую льдом и снегом. Поезд уходил всё дальше: в ширь полей, в глушь больших лесов, туда, где человеческое жилье встречается реже и реже, и деревушки, утонувшие в сугробах, кажутся новогодними поздравительными открытками былых времен.
Они отъехали уже далеко. Красное солнце клонилось к закату и бежало за поездом вдоль горизонта, прыгая на холмах и уже задевая временами за верхушки темных елей. «Тудум-тудум, тудум-тудум», — стучали колеса, провода поднимались и опускались вдоль дороги и столбы мелькали быстрее и быстрее.
В это время к проводнику подошла маленькая девочка, та, которая ехала с мамой и папой, и попросила еще один стакан чаю.
— Матвей Андреевич, дай мне пожалуйста еще один стакан чаю, — сказала она, — с лимоном.
Девочке очень нравилось ехать на поезде, ей понравился чай в подстаканниках и маленькие пачки рафинада с нарисованным электровозом, и проводник ей тоже понравился. Поэтому она и обращалась к Матвею Андреевичу на «ты», потому что он был хороший и свой, а не потому, что девочка была невоспитанной. Девочка как раз была воспитана как надо.
— Ира, — сказал Матвей Андреевич, — вот вода в титане закипит, и я сразу же принесу тебе чай.
— А твоя вода скоро закипит? — спросила девочка и посмотрела внимательно. Проводник отодвинул манжет форменной рубашки на левом запястье и взглянул на часы. Потом бросил взгляд на титан.
— Не очень скоро, — честно сказал Матвей Андреевич, — минут через десять.
— Я буду ждать, — она вздохнула и пошла вприпрыжку по коридору, распевая «я влюблен в
У проводника теперь было десять свободных минут, и он решил просто посмотреть в окно. За окном мелькали деревья, и ему хотелось получше рассмотреть, что там делается – в лесу. Но его окно плотно залепило снегом. Он вышел в коридор, но и там видно было как-то не ахти. Тогда Матвей Андреевич отправился в тамбур вагона, в надежде, что окошко на двери будет чище, но ошибся. Окно в тамбуре запорошило так плотно, что свет едва пробивался через толстую снежную корку. Проводник достал из кармана отполированный до серебряного блеска ключ и распахнул дверь. Шум ветра и стук колес вместе со снеговыми вихрями ворвались в тамбур, поезд слегка качнуло на повороте, Матвей Андреевич поскользнулся на мороженых железных ступеньках и вылетел через открытую дверь. На большой скорости он пробил сугроб и застрял в нем, слушая, как вдали затихает шум его поезда. «Вот это да!» — подумал Матвей Андреевич и стал выбираться из снега. Но тут снежный ход, пробитый им при падении, обрушился, и Матвея Андреевича завалило окончательно…
— Эй, — сказала рысь, — вылезай, а то я тебя уже давно откапываю. Ну, давай же. Раз-два. Оп-ля!
— Ты кто? Рысь?
— Ага. Дикая. У-ууу.
— А я проводник.
— А здесь-то чего? — спросила рысь, растирая лапами замерзшие щеки Матвея Андреевича.
— Хотел на лес посмотреть. Упал вот.
— Да, — сказала рысь, — слушай, раз уж ты всё равно упал, пойдем смотреть. А то сейчас стемнеет.
И Матвей Андреевич вылез из сугроба.
Лес был прекрасен, и тишина звенела в ушах. В темно-синее предвечернее небо поднимались яркие стволы сосен с зеленой хвоей на вершинах и снегом на кривых ветвях. Белые березы кое-где согнулись до земли под тяжестью белого снега, маленькие елки походили на сугробы с торчащими мохнатыми ветками. Матвей Андреевич услышал теньканье синичек, различил запах смолы и еле заметный аромат почек, которые распустятся очень нескоро. Он увидел мох на стволах деревьев и маленькую брусничную веточку возле пня.
— Чудесный здесь лес. Так тут хорошо… Только знаешь, рысь, в поезде ехала девочка Ира, и я ей обещал принести чаю с лимоном и с сахаром. А вон оно всё как получилось. Обещал, а не принес. Как думаешь, обидится она?
— Я не знаю, что такое чай с лимоном и с сахаром, — ответила рысь, — думаю, что это очень важная вещь. С чаем с этим, понятное дело, не получилось. Осечка вышла. Я вот что тебе скажу. Когда-нибудь… Когда-нибудь может так случится, эта девочка Ира захочет посмотреть на лес. Захочет посмотреть и тоже вывалится из поезда. Потому что, едучи в поезде, ничего толком-то и не разглядишь. Ехала себе, ехала, а потом бу-бух в сугроб. Тогда приду я и все ей расскажу. Покажу ей филина, сороку и лося! Да что лося, я ей лису покажу! Она услышит, как поют снегири. И я расскажу ей про тебя, и про неудачу чая с сахаром. Тогда она поймет… Она даже сама поймет, безо всяких моих рассказов. Не может быть, чтоб не поняла.
— Ты уверена?
— Да.
Москва, 18 марта 2005 года