Дикая степь
Шрифт:
— Пусть меня алкоголиком признают, — предложил Валера Эрдниевич. — А я, как хмель выветрится, соглашусь, что ежемесячно у меня — запой. Три дня бухаю, два — выхожу, потом не помню, чего творил.
— Тебя и так признали, — хмыкнул министр, пожевал губу и с некоторым сомнением уточнил: — Значит, ничего не помнишь?
— Совсем ничего — как ножом отрезало, — заверил Валера Эрдниевич и смущенно напомнил: — Только пусть малолеткины родители заяву заберут. А то нехорошо: и алкоголик, и одновременно маньяк. Люди могут не понять!
— Ладно, — милостиво кивнул министр. —
— Понял, — истово закивал Валера Эрдниевич. — Я еще не старый, пожить хочу. Так что — можете не беспокоиться…
На том и порешили. Валера Эрдниевич расписался в полной собственной невменяемости, попросил у всех “оговоренных” прощения, и комиссия уехала. Из МВД, понятное дело, опального подпола поперли, но убивать и в самом деле более не пытались: то ли сообразили, что незачем лишний раз грех на душу брать, то ли просто опасались после столь громкого дела повторно привлекать внимание к данному вопросу.
А кассету Валера Эрдниевич, вернувшись домой из ИВС, обнаружил на том же самом месте, куда накануне положил. Плохие товарищи были так в себе уверены, что не сочли нужным обыскивать жилище вредоносного подпола. То есть заранее списали его со счетов, как какое-то недоразумение, случайно вклинившееся в стройную систему местного отлаженного негодяйства. И правильно в общем-то посчитали: размахивать опасной уликой вслед убывшей комиссии опозоренный подпол не стал — жить хотел. Но аудиокомпромат не уничтожил — что-то подсказало ему, что настанет такой момент, когда такой интересной записью можно будет воспользоваться…
— Кассета? — поинтересовался Бо, когда Валера Эрдниевич закруглился со своими злоключениями.
— Кассета в порядке. — Валера Эрдниевич нетрезво мотнул подбородком в неопределенном направлении. — Даете штуку?
— А? — Бо повернулся ко мне.
— Слушать надо. — Я неуверенно пожал плечами: честно говоря, эта леденящая душу история показалась мне страшно неправдоподобной.
Хан — министр — наркота… Согласитесь, цепочка более чем сомнительная. Да и сам отставной подпол особого доверия не вызывал. Не знаю, вполне возможно, что в то время он и выглядел так солидно, что его с первого предъявления взяли в штаб МВД, но… сейчас, спустя пять лет после того странного недоразумения, Валера Эрдниевич смотрелся вполне сформировавшимся алкашом…
— Ты ее притащи, мы отслушаем в надежном месте, потом скажем тебе результат. Идет?
— Перепишете, вернете — и хрен я видел вашу штуку, — проявил не вполне соответствующее его непритязательному виду благоразумие Валера Эрдниевич. — Нет, ребята, так не пойдет. Вы мне — штуку, я вам — кассету.
— А если там будет… — начал было я.
— Адрес знаете, — не дал мне развить мысль Валера Эрдниевич. — Вы — крутые, я — никто, наказать всегда сможете, как захотите. И вообще, вы даже не представляете себе, как я рискую, отдавая вам эту кассету. Хоть времени и немало прошло… знаете, что со мной будет, если вдруг она попадет в руки ханских людей?
Мы с Бо украдкой переглянулись и потупили взоры. Валера
— Если до этого дойдет — вывезем его к себе и спрячем, — пробурчал Бо. — И возьмем с него письменные показания.
— Правильно, — кивнул я с некоторым облегчением. — Где кассета?
— Кассета в надежном месте, — оживился Валера Эрдниевич. — Неподалеку отсюда. Деньги даете?
— Не даем — показываем. — Бо не стал травмировать нищего отставника неприличным видом своего пухлого портмоне, на ощупь выдернул загодя заготовленную штуку баксов, перетянутую резинкой, дал на секунду подержать Валере Эрдниевичу и, тотчас же забрав обратно, вольно перефразировал классика: — Утром кассета — потом деньги.
— Зачем утром? — вскинулся Валера Эрдниевич. — Вы рассчитайтесь и идите на выход. Чуть отойдите от центрального входа, чтобы не светиться, и ждите меня там. Я минут через пять принесу — у меня тут рядом. И если можно — мне с собой еще бутылочку “Кирсана”. Давно не пил такой хорошей водочки…
Мы тотчас же вызвонили ананасозаинтересованную пампушку, поставив ей задачу насчет дополнительного “Кирсана”. Дополнительный был мгновенно явлен публике — Валера Эрдниевич даже покинуть кабинета не успел, — пампушка оказалась психологом и, привычно просчитав дальнейшие чаяния разгоряченной публики, притащила бутылку с собой.
Проводив Валеру Эрдниевича, мы рассчитались с пампушкой, огорчив ее таким скорым завершением банкета, и последовали совету контрагента: покинули ресторанный дворик, отошли шагов на десять в тень здания, вызвали по мобильнику такси и стали ждать, рассматривая через ажурную решетку посетителей на террасе.
После душного кабинета на улице было хорошо: легкий ветерок лениво тащил из степи ночную влажность, охлаждая нагретый за день дырявый асфальт маленького города и наши разгоряченные местной водкой черепа.
— В сортире заныкал. — Бо вдруг хмыкнул, перестал вытирать потную личину безразмерным носовым платком и ткнул пальцем в едва различимый с места нашего стояния силуэт небольшого строения, приткнувшегося с тыльной стороны здания ресторана. — Или рядом.
— Откуда информация? — праздно заинтересовался я, глянув на подсвеченную шкалу своих часов — до полуночного отключения освещения оставалось двенадцать минут.
— Я ждал его у входа, — сообщил Бо. — Он оттуда появился. И — озирался.
— Не нравится он мне, — неожиданно для себя сообщил я. — Не сам он, а вообще…
— Не понял? — удивился Бо. — А конкретнее?
— Слишком легко все. Слишком просто. Как в кино. Такой компромат — и на тебе, безо всяких потуг… нет, так не бывает. И верится с трудом… Это что касается “вообще”. Да и сам он…
— Перестань, — буркнул Бо. — Алкаш? Ну и фуй ему в сумку. Главное — фактура. Ты обратил внимание: хан не стал привлекать свою “крышу”?