Дикие цветы
Шрифт:
Мысли снова ускользали от нее-в последнее время это происходило все чаще.
Уильям вежливо улыбнулся.
– Некоторые члены хора-любители оперы и помнят вашу графиню в «Женитьбе Фигаро» [13] . Ваше присутствие здесь-настоящая честь для нас.
– Это очень мило, – ответила она вежливо.
– Я бы так хотел это увидеть… – Он сделал паузу. – Впрочем, все было так давно, и люди, наверное, уже ужасно надоели вам своими расспросами… – Тут он резко оборвал себя, а его глаза за очками выпучились. – Простите, я имею в виду…
13
«Женитьба
Корд засмеялась.
– Ты имеешь в виду, я стара и вышла в тираж, а твои хористы помнят меня еще до того, как мой голос испортился.
Уильям пришел в абсолютный ужас.
– Нет, нет, Кор… Корделия. – Он запинался, а его лицо приобрело явственный оттенок спелой сливы. – Уверяю вас, это не так.
– Я просто шучу, – мягко прервала его она. Безусловно, именно это он и имел в виду, но только так, только шутя, она могла справиться с подобными нынешнему моментами, с сильной, острой болью, которую чувствовала в груди, когда позволяла себе вспомнить, хоть даже и на минуту, каково это – открывать рот и изливать в мир божественные, восхитительные звуки. Когда-то давно она владела этим искусством. Много-много лет назад, в совсем другие времена.
– Мне понравилось с вами петь. У вас отличный хор. – Возникла неловкая пауза. – Теперь извините, что упоминаю о презренном металле, но как мы поступим? Мне отправить вам счет?…
Он кашлянул.
– Нет, нет, у нас есть ваши данные, секретарь заплатит вам, как только будут обработаны кассовые сборы.
– Конечно. Чудесно! – Она услышала порицание в его голосе, но ей давно уже не было стыдно: когда нужны деньги, приходится гоняться и за такой мелкой сошкой, как провинциальный хор. Недавно ей вообще отказывались платить-хормейстер даже оставил издевательское голосовое сообщение, в котором говорилось, что она не должна была соглашаться на концерт, зная о состоянии собственного голоса. Корд позвонила в Союз музыкантов, и деньги ей отдали, хотя и без особой любезности. Как ни жаль, но она уже давно миновала ту точку, в которой могла позволить себе ждать оплаты. Триумф графини Альмавивы состоялся двадцать шесть лет назад, и самое большое, на что она могла рассчитывать сейчас, помимо преподавания, – это концерты каждые несколько недель, которые приносили ей достаточно средств, чтобы покупать еду и оплачивать счета. Хотя даже так денег едва хватало.
– Что ж, благодарю еще раз, – сказал Уильям; его лицо снова обрело здоровую расцветку. Он отвесил легкий напыщенный поклон. – Прошу прощения, но я должен присоединиться к остальным – сегодня у нас небольшая вечеринка.
– Замечательно, – сказала Корд, улыбнувшись.
– О, простите… Мне так жаль, но паб вмещает совсем немного народу, и я боюсь…
Корд похлопала его по руке, разрываясь между ужасом и желанием смеяться:
– Если честно, я все равно не собиралась никуда идти.
Как же быстро все превращается в фарс, подумала она и вздрогнула, попытавшись сосредоточиться на рукопожатии и кивках Уильяму, который отступал с почти комичным выражением облегчения на лице.
Вернувшись в свою гардеробную-на самом деле это был крошечный уголок за занавеской позади ризницы, где облачался викарий, – Корд быстро переоделась из тяжелого бархатного платья в льняные брюки и свободный топ, стараясь не падать духом и слегка дрожа от холода, царившего в старом здании даже в теплую летнюю ночь. Она слишком хорошо знала подобные церкви, их кошмарные системы отопления, неудобно расположенные уборные,
Расчесываясь, она пристально рассматривала свое отражение в помутневшем старом зеркале. Почему-то именно сегодня она ощущала себя особенно потерянной, и это было нечто большее, чем обычное послеконцертное уныние. Она снова устала-устала от иссушающего душу, мертвого чувства, которое приносил ей лондонский август. Она отлично знала, в чем его причина – такое происходило с ней каждый год…
– Не будь дурочкой, – вслух осадила она сама себя.
Вероятнее всего, дело в «Мессии». Корд знала, что пение для нее – наркотик: оно изменяет тело, качает сквозь него кислород и адреналин, и иногда ей даже почти удается снова уловить это чувство-чувство триумфа, погружения в собственное искусство, нарастающее ощущение восторга безраздельного могущества…
Звонок мобильника пронзил тишину, и Корделия вздрогнула – эта штука никогда не звонила. Неловко нащупав аппарат на дне рюкзака, она ответила:
– Алло?
Вместо ответа она услышала шум помех – такой оглушительный, словно звонили из аэродинамической трубы.
– Алло? Есть там кто-нибудь? – Корд уже собиралась прервать звонок, но вдруг раздался голос.
– Корди?
У нее пересохло во рту. Никто не называл ее Корди. Уже никто.
– Кто это?
– Корди? Теперь ты меня слышишь? Я отошел подальше от пляжных домиков.
Она повторила, как автомат:
– Кто это? С кем я говорю?
– Это я, – сказал голос, и Корд почувствовала, как ее охватывает страх. Жар зародился в ее груди и принялся мучительно разливаться по телу, сжигая ее. – Это Бен, Корди.
– Кто?
– Твой брат. Бенедикт. – Он кричал. – Черт возьми, здесь ужасный прием. Из дома я вообще не мог тебе дозвониться. – Корд услышала звук ускоряющихся шагов. – Я иду к переулку. Теперь ты меня слышишь?
– Да. – Ее сердце, казалось, билось в горле. – Разве ты не в Лос-Анджелесе?
– Я вернулся в Англию на некоторое время. И пытался дозвониться тебе с самого утра.
– Я не проверяла звонки. У меня был концерт. Мы репетировали почти весь день.
– Правда? – Неподдельная радость в его голосе пронзила ее. – Слушай, это же здорово!
Взглянув на свое отражение в мутноватом зеркале, Корд обнаружила, что густой алый румянец уже добрался до ее челюсти, а в глазах стоит неподдельный ужас. Господи, неужели даже сейчас, спустя многие годы, ей по-прежнему настолько тяжело?
– Чего ты хотел, Бен? – спросила она, стараясь сохранять спокойствие. – Мне нужно переодеваться.
– О, понятно. Конечно. – В отличие от нее самой, Бен не унаследовал родительской способности к лицедейству. – Ну… дело в том… В общем, это мама. Она не совсем в порядке. Я подумал, ты захочешь узнать…
– Что с ней случилось?
– Мне жаль, Корди, но она… она умирает.
– Она всегда умирает, Бен, уже много лет.
– В этот раз все не совсем так. – Он прокашлялся. – Корди, ей осталось всего несколько месяцев – и это в лучшем случае. У нее опухоль мозга. Глиома-бабочка [14] , вот как она называется. Поэтично, правда? Уже четвертая стадия, и врачи говорят, делать операцию нет никакого смысла. – Его голос звучал еле слышно.
14
Глиома-бабочка – злокачественная опухоль мозга, симметрично растущая в обоих его полушариях.