Диккенс

Ланн Евгений Львович

Но, пожалуй, еще лучше, еще занимательней было бродить по Лондону.

Уже в этот первый год пребывания в Лондоне обострилась его наблюдательность. Никто ему не подсказывал сделать описание полуглухой старухи, которая помогала его матери по хозяйству и позднее была заменена мальчиком из воспитательного дома. Тем не менее Чарльз подробно записал в своей тетрадке манеры ее, привычки и характерные черты и прекрасно описал внешний ее вид. А затем он описал еще более подробно одного старого чудака. Старик был постоянным парикмахером его дяди, Томаса Барроу; он очень любил рассказывать о наполеоновских войнах, считал себя знатоком военного дела и немилосердно критиковал Наполеона.

Но Чарльз был застенчив и никому не показал этих

описаний. Он продолжал свои прогулки по Лондону один, без спутников, подолгу наблюдал горячечную деятельность на берегах Темзы, запруженной кораблями и лодками, разгрузку и погрузку товаров на бесчисленных пристанях, слушал шуточки лодочников, славившихся своим веселым нравом и умением поиздеваться над горожанками… Он глазел на субъектов без определенных занятий в небрежно сдвинутых набекрень шляпах и в сюртуках, давно потерявших первоначальный цвет; эти субъекты, казалось, ничего не делали, только зорко буравили глазами встречных и частенько презрительно сплевывали на грязную мостовую; вид у них был довольный, хотя костюм нимало не свидетельствовал об их обеспеченности; по временам эти субъекты вдруг ныряли в толпу, словно проваливались, а потом снова появлялись, и вид у них был еще больше презрительный и надменный; изредка удавалось ему уловить несколько их слов, совсем непонятных, брошенных не то в пространство, не то проходившему мимо такому же независимому завсегдатаю порта. В притемзинских проулках он видел сотни джентльменов в зрелом возрасте, облаченных во фраки десятилетней давности; эти джентльмены чаще расхаживали парами и тут же на улице обменивались какими-то бумажками, а еще чаще спорили между собой и нередко тут же расплачивались, после чего расходились в разные стороны. Еще больше было джентльменов другого склада. Возраст их был различный, от юношеского до престарелого. И одеты они были по-разному, но чаще в дешевые коленкоровые штаны и в нанковые сюртуки, а лица у них, даже самые молодые, уже успели покрыться серым налетом или приобрести отёчный восковой оттенок — лица, на который редко падал луч солнца. В Четеме Чарльз встречал немало таких людей, но здесь, на улицах Сити, они собрались, — так казалось мальчику, — не только со всей Англии, но и из страны Миснара, султана Индии. Нередко попадались на этих улицах и джентльмены, выделявшиеся из толпы растерянным своим видом и добротным толстым сукном своих старомодных фраков и плоскими шляпами с низкой твердой тульей, походившими на извозчичьи. И этих джентльменов он видел в Четеме, но там они не бросались в глаза, а здесь даже он мог их сразу выделить из лондонской толпы — здесь они не были у себя дома, как в Четеме.

Бродя по Лондону, Чарльз присматривался с опаской к буйным своим сверстникам, мечущимся с охапкой свежих газет, играющим в засаленные карты где-нибудь под забором или подсчитывающим выручку за день работы по облегчению карманов у прохожих.

Но друзей-сверстников у Чарльза не было. Он посещал своего дядю, жившего в противоположном конце города, у доков, бывал у своего крестного отца, мистера Хафема, развлекал, как и раньше, пением комических куплетов приятелей мистера Джона Диккенса, но друзей у него не было, если не считать Джемса Лемерта, сына доктора Лемерта.

Джемсу Лемерту было около двадцати лет. Его отец женился, наконец, на тетке Чарльза, миссис Эллин, и уехал с ней в Ирландию. Джемс кончил военную школу и ждал в Лондоне назначения в армию. И вот тогда миссис Элизабет Диккенс пришла в голову мысль уговорить Джемса, чтобы он поселился у них на Байхем-стрит. Таким путем, взяв жильца, который платил за комнату и питание, мать Чарльза рассчитывала улучшить питание семьи.

Дела мистера Диккенса шли все хуже. Иногда не на что было купить провизии для обеда.

Джемс Лемерт согласился и некоторое время жил у Диккенсов. Он очень хорошо относился к Чарльзу, который, конечно, познакомил его с трагедией «Миснар, султан Индии», заслужившей полное одобрение мистера Джайльса,

его четемского учителя. Лемерт помог Чарльзу смастерить куколки и декорации кукольного театра. На сцене этого театрика была поставлена знаменитая трагедия «Миснар, султан Индии». Успех постановки, признанный всем семейством Диккенсов, еще больше распалил тягу Чарльза к театру. Но за театральные билеты надлежит платить, а денег не было. Приходилось заменять театр чтением пьес.

И Чарльз читал и перечитывал случайно попавшуюся ему книжку с пьесами Джона Кольмена-младшего, популярного автора комедий и водевилей, который в то время был самым известным комедиографом. Эту книжку он получил от вдовы книгопродавца, жившей в том же доме, что дядя Чарльза. Сжалившись над Чарльзом, взиравшим на книги голодными глазами, она подарила ему еще несколько книжек. Но о том, чтобы покупать книги, Чарльзу нельзя было и думать. Жалованье отца почти целиком уходило на расплату с кредиторами. Положение семьи становилось со дня на день тяжелее. Не помогла и скромная ежемесячная сумма денег, уплачиваемая Джемсом Лемертом за пансион. Не помогла и удача, выпавшая на долю Фанни.

Впрочем, это нельзя было назвать удачей, потому что Фанни заслуженно награждена была судьбой. Она не зарыла в землю своих музыкальных способностей. Она никогда не ленилась, занимаясь игрой на фортепиано. И судьба воздала ей по заслугам. Фортепианный мастер, ремонтировавший эти инструменты в музыкальных школах, прослышал о ее способностях от ее дешевых учителей. И мастер сообщил о ней педагогам, которые привлечены были к организации Королевской музыкальной академии. Вступительный экзамен в академию прошел удачно. Фанни была принята. Отныне она должна была жить в академии и там учиться.

Чарльз любил сестру. И ни на один момент зависть не заслонила в нем доброго чувства и радости, когда Фанни сообщила родителям о своем успехе. Но ему было очень горько, когда счастливая Фанни покидала Байхем-стрит, чтобы отправиться в академию, где ей предстояло жить в дортуаре совместно с другими счастливицами. Подумать только: учиться в Королевской музыкальной академии! А он по-прежнему не мог учиться в простой школе.

Но и переезд Фанни в академический дортуар не облегчил положения семьи. Тогда было решено, что миссис Диккенс откроет школу для девочек. Эта идея принадлежала мистеру Диккенсу. Частная школа — прибыльное дело, это несомненно. Надо только удивляться, почему такая идея не пришла ему раньше в голову.

Когда Диккенсы поделились этой великолепной идеей с более практическими знакомыми, последние единодушно решили, что район Байхем-стрит отнюдь не открывает никаких перспектив для применения педагогических талантов миссис Диккенс. Если бы даже и удалось соблазнить жителей Кемден Тауна блестящей будущностью, ожидавшей их дочерей, которых они вверили бы попечению миссис Диккенс, кемденцы могли бы платить только гроши. Поэтому решено было переехать в другой район, населенный людьми более состоятельными.

И в начале 1823 года Диккенсы переехали на Гоуэр-стрит, откуда недалеко было до Британского музея. На двери дома появилась табличка: «Пансион миссис Диккенс для девиц».

Джон Диккенс тщательно очинил дюжину гусиных перьев и, вооружившись справочником с адресами жильцов нового района, изо дня в день строчил письма, в которых восхвалялась постановка дела просвещения в новооткрытом пансионе. Почтовые расходы увеличивались с каждым днем, все новые десятки отцов и матерей оповещались о безусловных достоинствах нового заведения, и трудно было понять, почему никто из них не откликался на неоспоримые доводы мистера Диккенса. Увы! Никто в этом районе не знал раньше о существовании миссис Элизабет Диккенс, и никто из окрестных жителей не соблазнился отдать любимую дочь в образцовое педагогическое заведение на Гоуэр-стрит. Новая квартира стоила много дороже, чем старая, Джемс Лемерт отказался переехать на Гоуэр-стрит, и к концу 1823 года положение стало совсем плачевным.