Диктатор
Шрифт:
— Гамов поручил её Гонсалесу.
— Мы так и поняли — поручил. Между прочим, самому ужасному человеку в вашем правительстве! Итак, мы продолжаем сотрудничество, генерал. Только вместо хитрого выуживания из вас секретов, которыми вы и без того легко делитесь, я буду задавать вам осмысленные вопросы, а вы давать осмысленные ответы.
— Называйте ваши осмысленные вопросы.
Он на мгновенье снова растерялся. Он всё же не ожидал такого быстрого согласия на государственную измену.
— Так сразу, генерал?.. Ну, во-первых, новые
— Минуточку… Сперва проведём одно дело. — Я вызвал Гонсалеса. — Семипалов. Рад, что узнаёте по голосу. Гонсалес, я просил вас, если понадобится, выполнить одну мою просьбу. Вот эта просьба. Немедленно арестуйте Анну Курсай, жену моего сотрудника Войтюка. Обвинение предъявлю потом. Режим — одиночная камера. И никаких послаблений! Позвоните, когда возьмёте её. Пока всё.
Не знаю, понял ли Войтюк, как реально раскладывается игра, но побледнел он смертно. Он силился что-то сказать и не мог. Я встал и подошёл к нему. Войтюк отшатнулся, не поднимаясь из кресла. Он глядел на меня белыми глазами.
— Подонок ты! — сказал я. — Дерьмо собачье! Вздумал командовать мной! Одному удивляюсь — неужели в Кортезии не нашлось ни одного толкового разведчика, что воспользовались таким ничтожеством, как ты?
Он пошевелил губами, но снова не сумел ничего сказать. Я воротился на своё место и заговорил спокойно. И постарался, чтобы металл в голосе звучал доходчиво.
— Слушай внимательно, слизняк! Ты надумал превратить меня в своего слугу. Мы поступим по-иному. Превращать тебя в простого слугу я не буду. Ты станешь моим рабом. Будешь выполнять все мои повеления — быстро, самозабвенно, энергично!.. Вот так будешь мне служить, проходимец! И только такое служение спасёт тебя и твою жену. Что такое одиночная камера у Гонсалеса, наверное, догадываешься. Ты сказал, что Гонсалес — самый страшный человек в правительстве. Вполне согласен с тобой.
Он наконец выдавил трясущимся ртом:
— Почему Анна?.. Она невиновна!
— Она виновна! Виновна хотя бы в том, что выбрала в мужья такого остолопа, как ты, шпион-неудачник. Её арест гарантирует твою верность и исполнительность. Наш дорогой диктатор Гамов бредит категорией, название которой — эффективность. Каждое действие должно давать эффект — и желательно максимальный. В этом я его верный последователь. Пока твоя жена в тюрьме, ты будешь мне рабски служить. А откажешься, что ж — и её судьба, и твоя будут горестными. Дальнейших разъяснений не нужно?
С трудом, но он уяснил безвыходность своего положения.
— Служить — хорошо… Но разве я могу быть вам полезен?
Я решил, что пора переходить от угроз к нормальному тону, и сменил грозное «ты» на полупрезрительное «вы».
— У вас возникли сомнения, Войтюк?
— Видите ли…
— Прощаю. Одобряю за искренность. Вы правы, каждый шпион — полупроводник. Данные, найденные им, текут только в одну сторону. Это меня устраивает. Вы будете моим личным шпионом не для того, чтобы получать секретные сведения из Кортезии, это гораздо лучше вас делают агенты Прищепы. Нет, вы останетесь источником секретнейших сведений для Кортезии, передатчиком того, о чём я захочу кортезов информировать.
Войтюк попался на том, что посчитал меня глупей, чем я был. Но и я совершил с ним такую же ошибку. Несмотря на то, что чувства его были в смятении, он безошибочно уловил, к чему я клоню. Он медленно, словно вслушиваясь в каждое слово, проговорил:
— Генерал, если я правильно… Вы хотите дезинформировать кортезов?.. Передавать им через меня ложные сведения?
Я подтянулся внутренне. От того, поверит ли мне Войтюк, зависела удача задуманной операции — во всяком случае, первая её стадия.
— Нет, Войтюк, не так. Я не стану пичкать вас ложью. Всё, что я передам через вас, будет правдой. И не просто правдой, а важными государственными секретами. Разве не так было до сей поры? Я снабдил вас известием, что Гамов готовит нордагам жестокую кару. И разве то, как жестоко Гамов расправился с беззащитными пленными, не показывает, что было бы со всеми нордагами, не отведи они свои войска с нашей территории? А то, что мы прекращаем на фронте всякую активность до весны? Что не только полицию, но и армию бросаем на тотальное истребление преступности в стране? Я снабжал вас правдивой информацией, Войтюк. И впредь буду снабжать такой же.
Он постепенно отходил от потрясения.
— Но ведь это значит, генерал…
— Войтюк, вы опять ошиблись. Это значит совсем не то, о чём вы подумали. Я не предаю своей родины. Ни в одном факте, о котором вам сообщу, не будет ничего вредящего моей стране. И наоборот, всякую вредящую ей информацию, ставшую мне известной благодаря моему положению, я утаю от вас, Войтюк. Поэтому никаких данных о количестве дивизий, об энерговоде, о строящихся водолётах! Это будет правда, только правда, но правда, полезная для моей страны и для меня, как одного из её соправителей.
Искра разума, блеснувшая в его глазах, опять стала тускнеть.
— Не понимаю… Какой же тогда смысл?..
— Напрягите внимание, Войтюк. Повторяю: родине я не изменю, но это не значит, что я во всём согласен с диктатором. Иные его поступки вызывают раздражение — и не только у меня. Временами он своей резкостью, своим крутым нравом… Короче, правитель не столь жестокий нашёл бы гораздо больше возможностей для соглашения с нашими противниками.
Он наконец уловил смысл предлагаемой игры. Но интерпретировал применительно к своему уровню — примитивно и грубо.