Диктатор
Шрифт:
— А мою предскажете? — спросила Лариса.
— Вашу — нет,— загадочно улыбаясь, ответил Тимофей Евлампиевич.— Женщинам не гадаю. Тем более что такие красавицы сами вершат свою судьбу.
В камине наконец занялось веселое пламя, тепло быстро разнеслось по всей комнате, и Тимофей Евлампиевич присел рядом с ними. Вглядываясь в разрумянившееся лицо Ларисы, он широко улыбнулся и произнес, вновь удивив Ларису, как обычно удивляет людей волшебник:
— А я вас давно знаю! Вы — Лариса!
— Лариса,— подтвердила она, не выдерживая его долгого взгляда.— Но как это вы догадались?
— Колдовство! —
Андрей весело рассмеялся:
— Не верь его чудачествам, Лариса! Я показывал ему твои фотографии. А он, хотя это было давным-давно, запомнил. Учти, у него дьявольская зрительная память!
Самое удивительное было в том, что Тимофей Евлампиевич, зная, что Андрей потерял Ларису еще в Гражданскую войну, сейчас не спрашивал, откуда она вдруг объявилась, воспринимая ее появление как предопределение высших сил. Как часто он мечтал, что вот так же внезапно, будто на земле ничего не произошло и не изменилось, возникнет из небытия его Настенька с синими глазами и тихой печальной улыбкой на лице…
— Как чудесно, что вы приехали,— отгоняя от себя непрошеные мысли, с искренней радостью воскликнул он.— А когда вас провожать?
Андрей и Лариса рассмеялись.
— Отдаю должное твоему гостеприимству! — сквозь смех сказал Андрей,— Не волнуйся, дня через три мы тебя оставим в покое.
— Да это же целая вечность, милые вы мои! — обрадованно вскричал Тимофей Евлампиевич.— Главное — Новый год встретим вместе!
Лариса проворно распаковала сумки, разложила на столе колбасу, осетрину, сыр, конфеты. Тимофей Евлампиевич, повозившись в кухонном шкафу, принес маринованные грибы, вяленую рыбу, соленые помидоры и огурцы, домашнее сало. Андрей водрузил на стол бутылки с коньяком и шампанским.
— Царское застолье! — восхитился отец.— Шампанское оставим и употребим его под перезвон кремлевских курантов.
— Есть возражения? Нет возражений! А вы как относитесь к коньячку? — осведомился он у Ларисы.
— К армянскому очень даже положительно.
— А вы, случаем, не армяночка?
— Терская казачка! — отрапортовала она.— Впрочем, за то, что намешали во мне мои предки, не ручаюсь. А предки — может, черкесы, чеченцы, а то и осетины.
— Так это же прекрасно! В истории почти нет чистокровных гениев! У всех обязательно перемешано. Пушкин, Лермонтов, Наполеон… Ненавижу тех, кому больше всего важен состав крови. Ненавижу графу «национальность». Вместо нее во всех анкетах я бы поставил: «Порядочный? Непорядочный? Совестливый? Бессовестный? Милосердный? Жестокий? Умеешь ли сострадать или сердце обросло шерстью?»
— Слишком много вопросов,— усомнился Андрей.— Да и кто тебе честно на них ответит?
— Прекрасные вопросы,— поддержала Тимофея Евлампиевича Лариса.— А ответит честно как раз тот, у кого есть совесть.
Тимофей Евлампиевич одарил ее щедрой улыбкой, сноровисто разлил коньяк по рюмкам.
— Как грустно, что мне не довелось быть на вашей свадьбе,— огорченно сказал он.— И не воевать рядом с вами там, под Симбирском. Но еще не поздно! За ваше возвращение, милая Лариса! Тебе очень повезло, сын. Береги это чудо, Андрей!
Лариса с первых
Если бы человек со стороны взялся определить то состояние, в котором находился Андрей в первые дни совместной жизни с Ларисой, он назвал бы его восторженным. Но человек со стороны, как бы он ни приглядывался, не смог бы заметить, что Андрей никак не мог избавиться от того цепкого, въедливого и неприятного чувства, которое то и дело остужало и этот восторг, и мечты о будущей жизни. Причиной этого было признание Ларисы о том, что там, в Котляревской, она жила совсем иной жизнью, неизвестной Андрею. Кто знает, мучился Андрей, может, она и любила этого белого офицера, а сюда, в Москву, приехала лишь после того, как эта ее новая жизнь почему-то не сложилась, и не сложилась настолько серьезно, что привела к полному разладу.
Уже одного того, что этот человек был белым офицером, было достаточно, чтобы Андрей возненавидел его. Само слово «офицер» олицетворяло тот ненавистный, страшный и бесчеловечный мир, который надо было разрушить до основанья, а на его месте построить не только совсем другой мир, с совершенно другими ценностями, традициями и особенностями, но и создать абсолютно другого человека, какого еще никогда не существовало на земле,— свободного, раскрепощенного, люто ненавидящего частную собственность, с радостью расставшегося со своим эгоистическим «я» и с такой же радостью воспринявшего коллективное «мы».
Все эти дни после памятного признания Ларисы Андрей сгорал от желания услышать ее откровение, ее покаяние. Однако не расспрашивал ее, страшась этой исповеди.
И вот теперь этот час наступил. Или теперь, или никогда! Она сама откроет перед ними — отцом и сыном свою душу, не ожидая, когда они своими вопросами будут понуждать ее к признанию. И пусть они судят ее как хотят, любым самым страшным судом.
— Хотите, я расскажу о себе? — вдруг в страшном возбуждении спросила она, обводя их горящими глазами.
— Лариса! — с мольбой в голосе попытался остановить ее Андрей.
— Говорите, говорите,— понимая, что сейчас происходит в ее душе, попросил ее Тимофей Евлампиевич таким тоном, точно в том, что сейчас должна рассказать Лариса, он не услышит ничего необычного.
— И вы будете слушать меня? — недоверчиво посмотрела на них Лариса.— Но вы же думаете обо мне только хорошее. Ведь так вы думаете?
— Только хорошее,— подтвердил Тимофей Евлампиевич.
— Это вы так думаете. А он? А он? — Лариса кивнула в сторону Андрея.— Он же так не думает! Он думает, что я изменница, что я спасала свою шкуру! Что предала нашу любовь!