Дима, Тима и так далее...
Шрифт:
— Когда кончишь стены марать?
— Что значит «марать»? — пытаясь не терять гордой осанки, спросил Конопатов.
— Мараешь, — тихо, но убежденно сказал Дима.
— Так это вы небось насчет Машки Подзоровой и насчет новой училки каракули мне присылали? Двое на одного?
— Не строй из себя рыцаря. Ты не рыцарь, — спокойно, но с грозной внушительностью промолвил Дима. — И запомни, крепко запомни… Даже на своем красивом носу заруби! Твою соседку по парте зовут не Машкой, а Машей. Запомнил?
— Запомнил, — повторил Конопатов.
— Альбом
— Какие там шаржи! — попытался воспрянуть духом Конопатов. — Там же…
— Альбом сейчас же, еще до второго урока, вернешь владельцу. То есть Боре Данилину…
— Вернешь?! — тесно собрав пальцы в кулаки, вскрикнул Тима.
— Двое на одного?..
— На тебя бы всем классом надо! — медленно произнес Дима. — Договорились? Вернешь?
— Верну… — вовсе сник Конопатов.
— Это только во-первых! — продолжал Дима. — А во-вторых, Кира Васильевна — не училка, а учительница. Повтори. Кто она?
— Учительница.
— И в-третьих… Стены перестанешь пачкать всякими анонимками? — глядя на Конопатова снизу вверх, но не робея перед его ростом, шевелюрой и правильными чертами лица, прокричал Тима.
— Какими анонимками?
— Раз не подписываешься, значит, анонимки! — тем же криком объяснил Тима.
— Вы мне тут не приписывайте…
— А ты не выкручивайся, — вновь делая беседу более спокойной, но оттого и более внушительной, предупредил Дима. — Ты стены на улице портишь!
— Откуда вы…
— Откуда? — перебил Дима. — Да кто у нас еще, кроме тебя, в четырех коротких фразах три ошибки насажает? Кто еще?! «Потхалим», «предурок», «пежон»… Даже ни один нормальный придурок (который через букву «и»!) так не напишет.
Вечером приятели, засев у Тимы на кухне, решили сочинить письмо Маше Подзоровой и отправить его по почте.
Тимина мама, в отличие от Диминой, любила по-хирургически прямо вторгаться внутрь происходящих событий. В том числе и происходящих на кухне… Она вошла и, ощутив атмосферу таинственности, спросила:
— Что, строчите «донос на гетмана-злодея»?
— На Конопатова-злодея! — в сердцах проговорился Тима.
— Вы уверены, что Конопатов — злодей?
Она прикусила нижнюю губу, словно делая зарубку на память.
— В этом все уверены… кто его знает! — впав в откровенность, продолжал Тима.
— И зачем же вы строчите донос?
— Чтоб открыть на него глаза… соседке по парте!
— Говорите, все его видят насквозь, а ей хотите открыть глаза. Нелогично.
— Она одна не видит. Одна… Во всем классе! — Тима удрученно воздел руки вверх.
— Почему же она не видит? — Антонина Семеновна интересовалась деталями так, будто собиралась делать Маше операцию и должна была все про нее узнать. — А остальных она видит в истинном свете?
— Остальных — да!
— А почему его — нет?
— Это ее личная тайна, — вмешался Дима.
На кухню, почти всю ее загромоздив
— Антонина, у меня завтра сложная операция. Хочу с тобой посоветоваться! — прогремел он. — И не мешай детям. У них — свои дела!
— Но эти их «свои дела» должны быть нам известны, — жестко ответила Антонина Семеновна.
— Не обязательно! Если мы им в общем и целом доверяем, то не обязательно… А я им доверяю вполне.
— Что ж, хоть я доверяю не в такой степени, но ухожу на консилиум, — сказала Антонина Семеновна. Однако, прежде чем удалиться, предупредила: — Если мы не вмешиваемся в ваши дела… то и вы в чужую личную тайну вмешивайтесь поосторожней.
Дима и Тима, сами того не заметив, постарались учесть пожелание Антонины Семеновны, но все же объяснили Маше Подзоровой, что Конопатов не стоит и мизинца Бори Данилина. И подписались: «Твои друзья».
Через несколько дней утром приятели почувствовали, что Маша их послание уже получила. Она здоровалась со всеми растерянно, чуть-чуть сутулилась, пригибалась, в каждом подозревая одного из авторов письма. Она вправе была думать, что авторов много: подпись «Твои друзья» не определяла числа писавших. Может, их трое или семеро?
А потом она вошла в класс… Увидев Конопатова, распрямилась, чтобы выглядеть стройной. Подойдя к парте, раскрыла портфель и сама, не дожидаясь просьбы, протянула ему тетрадку. Словно отвечая тем, кто прислал ей письмо… И как бы в знак молчаливого, но решительного протеста.
А Дима и Тима в тот момент поняли и запомнили на всю жизнь, что любовь никакими словами переубедить нельзя: она должна сама во всем убедиться.
6
— Мы с мамой и папой получили письмо! — взбежав с третьего этажа на девятый и прерывая слова напряженным, неподвластным ему дыханием, сообщил своему приятелю Тима. От волнения он запамятовал, что в доме был лифт. — Мы получили такое письмо!..
— Я не посылал, — на всякий случай уточнил Дима.
— Ты-то не посылал. А одна большая семья прислала!
— Целая семья?
— Вот именно! — Тима принялся, загибая пальцы, перечислять: — Человек, которого пять с половиной часов оперировал папа! И его сын, и его дочь… И их сыновья с дочерьми: внуки, стало быть, этого человека… Потому что все другие врачи считали, что он не выживет, не перенесет операцию. Но и без нее было нельзя! Говорили: безвыходное положение. А папа нашел выход! Помнишь, он сказал на кухне про сложную операцию? И еще хотел посоветоваться с мамой?..