Димитрий Самозванец
Шрифт:
– За латынь латынью, – сказал, улыбаясь, Маржерет:
Si latet in vino verum, ut proverbia dicunt, Invenit verum Teuto, vel inveniet(т. е. если справедливо, что истина в вине, как говорит пословица, то немцы, верно, нашли ее или вскоре найдут).
– Браво, Маржерет, браво, ты еще и поэт! – воскликнул Кнутсен. – Но если бы мы нашли двадцать раз истину, то она здесь померкнет. Черт их всех побери! Не знаешь, куда обратиться. Вчера все изгибались перед Годуновыми и проклинали Димитрия как самозванца; сегодня клянут память Годуновых и величают Димитрия царем,
– Верить тому, что кажется вероятным и чему все верят, – сказал Маржерет. – Согласитесь, господа, трудно подумать, чтоб беглый чернец был так образован, ловок в обхождении, искусен в воинском деле. Он совершенно очаровал меня, этот Димитрий. Какие приемы, какая вежливость! Жаль одного: он целым веком родился ранее для России. Его здесь не постигнут, и все его поступки станут перетолковывать в дурную сторону. Я это испытал на себе. Лишь только кто немного отступит от московских обычаев, то и беда: тотчас прозовут нехристем, бусурманом, богоотступником.
– Приметил ли ты, Маржерет, – сказал Шварцгоф, – как косо посматривали русские, когда Димитрий похвалил меня, поцеловал и положил руку на грудь мою, узнав, что я держал знамя в Добрынской битве? Помните ли, с каким чувством он сказал нам: "Будьте для меня то же, что были для Годунова: я верю вам более, нежели своим русским!"
– Признаюсь, что этот поступок Димитрия показался мне легкомысленным, – сказал Маржерет.
– Это еще половина беды, что русские смотрели на нас косо, – примолвил Фирстенберг, – но они на самого Димитрия смотрели так, как будто хотели его проглотить вместе с нами.
– Мне кажется, что бояре и духовенство не любят его; я не дам стакана воды за их верность к нему, – сказал Клот фон Юргенсбург.
– Русские верны царям своим, в том нет сомнения, – сказал Маржерет. – Самые убедительные опыты этой верности мы видели в царствование Иоанна Грозного. Но, кажется, бояре не верят вполне, что Димитрий истинный царевич. Они не могут привыкнуть видеть в царе иноземные обычаи и обхождение. Им хотелось бы, чтобы он к ним явился настоящим русаком, таким же угрюмым, как они сами; они не рассуждают, что, если б Димитрий был даже самозванец, беглый монах, знающий все обычаи русские, то и тогда ему надлежало бы притворяться приверженцем иностранных обыкновений потому именно, что, по его же словам, он спасен иностранцем доктором Симоном и воспитан в Польше.
– Любезный друг! – возразил Фирстенберг, – оскорбленное народное самолюбие не рассуждает. Предпочтение чужеземных обыкновений своим значит предпочтение чужой земли своей. А это им не нравится.
– Правда, – примолвил Маржерет.
– Признаюсь, господа, что я опасаюсь какого-нибудь злого умысла со стороны бояр, – сказал Клот фон Юргенсбург.
– Полно, братец, ты уже слишком подозрителен, – возразил Маржерет, – войско предано Димитрию, народ вопит в Москве в его пользу; мы, поляки и запорожцы служим его лицу, а не царству Московскому. Нет! он слишком силен, чтоб бояре могли что-либо задумать против него.
– Об нас ни слова, – сказал Фирстенберг. – Мы умрем верными своей клятве и долгу. Но я говорил с польскими панами, и они сами беспокоятся насчет своего войска, которое состоит по большей части из легкомысленных искателей приключений. Вчера еще благородный и умный князь Вишневецкий говорил мне, что он намерен послать к королю просьбу о присылке нескольких регулярных полков для введения дисциплины в здешнем польском войске. Войско без дисциплины – тяжесть для страны, язва! Я боюсь, чтоб пребывание наше в Москве не наделало нам хлопот. Димитрий не имеет ни силы, ни воли, как кажется, чтоб удержать в порядке всю эту сволочь. Запорожцы служат не Димитрию, а своим выгодам. Русское войско верно царской крови; но пусть оно только усомнится в истине царского происхождения Димитрия – и тогда я не отвечаю за него так
– Здоровье царя Димитрия, – сказал Клот фон Юр-генсбург, взяв огромную кружку в руки, – что будет, то будет, а пока не надобно унывать. Пей, Маржерет!
– Ты только рад придраться к чему-нибудь, чтоб выпить, – отвечал Маржерет, – в радости или в горе ты все прибегаешь к одному средству!
Русский боярин слышал весь этот разговор, стоя за повозками, к которым прикреплен был навес. Ганко между тем занимал разговорами слуг немецких офицеров.
– Довольно! – сказал боярин цыгану, – пойдем далее; здесь я услышал более, нежели надеялся! Пойдем скорее к запорожцам.
Русский стан оставался у них вправе. Между шалашами изредка видны были белые палатки воевод, полковников и богатых дворян. В стане было шумно и весело. Перед одною палаткою собраны были в кружок песенники. Звуки неслись далеко, и сердце боярина забилось сильнее при народном напеве. Он велел цыгану идти ближнею к стану тропинкою. Когда они поравнялись с палаткою, возле которой пели хором, боярин остановился, чтоб послушать песни. Он услышал следующие слова:
Закатилося солнце красное, Прилегли к земле светлы цветики; Стосковалися сердца русские По отце родном, по царе своем. Ах, покинул нас православный царь! На чужбине он думу думает: По святой Руси он кручинится И о детках он беспокоится. Взошло солнышко, мрак рассеялся, Заблистали вновь красны цветики. И вот царь-отец возвращается, Вот он детками утешается! Разыгралися сердца верные. Веселятся вновь люди русские!Боярин утер слезы.
– О Боже! – воскликнул он, – сохрани добрый наш народ от всякого заблуждения, от всякой чужеземной ереси! Как он счастлив в простоте своей, в своей вере, в своей привязанности к царской крови! Теперь, когда иноземцы взвешивают на весах своекорыстия будущую судьбу России, наши добрые ратники поют хвалу новому царю, величая не Димитрия, а кровь царскую, кровь Рюрикову! Ганко! пойдем, пойдем скорее. Сердце мое раздирается: мне горько, очень горько! О, Россия! о, моя родимая!
Стан запорожцев был укреплен, по их обычаю, повозками и представлял огромный четвероугольник с отверстием с каждой стороны. При каждом входе стояла пешая стража, а кругом расставлены были часовые. Стража остановила боярина.
– Кто вы, откуда и зачем так поздно? – сказал есаул. – Нам не велено впускать в стан никого, разве кто имеет дело к самому наказному атаману.
Боярин, видя, что невозможно проникнуть в стан под именем купца, тотчас переменил свой умысел и, опасаясь подать подозрения, отвечал: