Шрифт:
Андрей Бакланов сверился с записной книжкой. Дом был тот самый. Он вошел в подъезд. Лифт, как и следовало ожидать, не работал, нужно было пешком подниматься на седьмой этаж. Впрочем, Андрей поддерживал форму – работа требовала этого – и не слишком огорчился.
Лестница, грязная и полутемная, кое-как освещалась несколькими недобитыми лампочками, и этого света как раз хватало, чтобы разглядеть надписи на стенах и убедиться, что местная шпана умудряется писать с ошибками даже те несколько матерных слов, которые составляют весь ее словарный запас и которых хватает на все случаи жизни.
До
Сверху послышались неторопливые шаги и тихое покашливание спускающегося человека. Легко промахнув еще один марш, Андрей увидел сутулого худощавого мужчину лет шестидесяти, медленно спускающегося ему навстречу, опирающегося на черную палку и по-стариковски ощупывающего ногой каждую следующую ступеньку лестницы.
Бакланов посторонился, пропуская пожилого человека, и мысленно отметил про себя некоторую нарочитость, с которой тот демонстрировал свою немощь: вовсе еще не стар мужик, а разыгрывает из себя глубокого старика – наверное, чтобы молодые люди уступали место в транспорте да не загружали дома лишней работой…
Проходя мимо Андрея, мужчина что-то неразборчиво пробормотал. Бакланов оглянулся и спросил:
– Вы что-то сказали?
– Я с тобой попрощался, – проговорил пожилой незнакомец бесцветным скрипучим голосом.
– Поздоровались? – удивленно уточнил Андрей.
– Нет, попрощался, – повторил незнакомец и в ту же секунду мгновенно преобразился.
Напускная старческая немощь слетела с него, как карнавальная маска. Он выпрямился, выдернул из своей трости длинный узкий клинок и молниеносным ударом вонзил его в грудь Бакланову, насадив того на стальное лезвие, как коллекционер-энтомолог насаживает на булавку редкого жука или бабочку.
«За что?» – хотел выкрикнуть Андрей, но вместо слов изо рта у него хлынула темная горячая кровь, он захлебнулся ею, хрипло ухнул и провалился в густую бесконечную и беспросветную темноту, в которой все его вопросы раз и навсегда утратили смысл.
Незнакомец пристально взглянул на дело своих рук, осторожно отстранившись, чтобы не запачкаться кровью, выдернул из трупа окровавленный клинок, вытер оружие заранее припасенным куском бумажного полотенца и вложил обратно в трость.
Затем легкой пружинистой походкой хорошо тренированного человека взбежал на верхний этаж дома, где был выход на чердак. Ключ от двери чердака был у него заранее изготовлен. Пригибаясь и стараясь не испачкаться о пыльные стропила, он прошел по чердаку до следующей двери и вышел на другую лестницу. Здесь он снова превратился в немощного пожилого человека. Опираясь на трость и осторожно ощупывая перед собой каждую ступеньку, спустился по лестнице и вышел на улицу как раз в то время, когда из соседнего подъезда донесся истошный женский крик: кто-то нашел труп Андрея Бакланова.
Никак не показывая своей заинтересованности и не ускоряя шагов, пожилой мужчина направился к остановке троллейбуса.
В Санкт-Петербурге наступила очередная неотвратимая зима. Это значит, что ледяной дождь вперемешку со снегом лишь изредка прекращался, чтобы уступить место сильному пронизывающему ветру с залива.
Зимой недовольны были
Большинство горожан давилось в душном метро, наступая друг другу на ноги и пытаясь читать через плечо газету соседа.
Ну а богатые бизнесмены проклинали зиму, потому что на морозе переставали заводиться их «мерседесы», работающие на экономичном дизельном топливе.
Относительно спокойно воспринимали натуральное свинство, называемое в Санкт-Петербурге зимой, немногочисленные гости северной столицы – те безрассудные смельчаки, что решились приехать в Россию в декабре. Они настроились на выживание в экстремальных условиях и приятно удивлялись, что в гостинице есть горячая вода, а в баре – широкий ассортимент горячительных напитков. Находчивые местные гиды уверяли иностранцев, что Санкт-Петербург Достоевского нужно смотреть именно в отвратительную погоду, иначе, мол, не будет должного эффекта.
И в довершении всех неприятностей, зимой на город идет грипп. Он надвигается неотвратимо, как девятый вал, как татарская конница на древнерусские города, как американский блокбастер на российский кинопрокат, и не щадит абсолютно никого. Болеют все: чиновники и дворники, бизнесмены и ветераны, студенты и пенсионеры. Спасения от гриппа нет, никакие лекарства не помогают, его можно только переждать, как стихийное бедствие.
Мужчина неприметной наружности, неброско, хоть и довольно дорого одетый, запер машину и бегом бросился к парадной, закрываясь от порывов ледяного ветра. Руки его были заняты многочисленными пакетами из супермаркета. Лица мужчины в полутьме было не разглядеть, но по движениям можно определить, что он довольно молод, лет тридцати пяти, не больше.
В парадной мужчина раскланялся с консьержкой и, не дожидаясь лифта, поднялся на свой этаж. Дверь квартиры он открыл сам, несмотря на то что из-за этой двери раздавался тонкий лай и выразительный женский голос что-то кричал в отдалении.
В прихожей мужчину встретил только крошечный песик породы чихуахуа. Песик радостно прыгал вокруг и пытался заглянуть в пакеты, а при удаче даже забраться в них.
– Да подожди ты! – отмахивался хозяин. – Не до тебя сейчас!
Услышав шум и поворот ключа в замке, молодая женщина, с удобством расположившаяся на широкой кровати, встрепенулась, мигом спрятала под подушку половину недоеденной шоколадки и детектив в яркой обложке, легла на спину, закатив глаза к потолку и уронив поверх одеяла безжизненные руки. Вся поза ее выражала полнейшее изнеможение, лицо на фоне умело подобранной наволочки голубоватого цвета казалось мертвенно-бледным.
Леня, он же Маркиз, отнес пакеты на кухню, загрузил холодильник, включил электрический чайник и только после этого заглянул, наконец, в спальню.
– Как ты, дорогая? – мягко спросил он.
– Ох, ужасно! – простонала она. – Все тело ломает, и, кажется, снова высокая температура.
Маркиз наметанным взглядом увидел крошки шоколада на простыне и краешек яркой обложки, высовывавшийся из-под подушки. Он наклонил голову, чтобы спрятать улыбку, но голосом себя никак не выдал.