Динка
Шрифт:
– Ладно... Только зачем моей маме твоя одежа? – удивляется Динка.
– А вот чтоб не жалела она меня, как нищего.
На утесе Ленька чувствует себя дома, и дети, забыв о предстоящей разлуке, весело болтают до самого обеда. Потом Динка уходит.
– Если мама и Катя приехали уже, то я не приду... А где ты будешь ночевать, Лень? – уходя, забеспокоилась она.
– Как – где? На утесе. Мне теперь наплевать, я себя переборол. Завернусь в твое одеяло и засну, как медведь в берлоге. Ведь последние ночки дома, –
– Как – последние? – пугается Динка.
– Ну эта да еще завтра... Конечно, последние! – говорит Ленька, но, взглянув на расстроенное лицо девочки, быстро меняет разговор. – Утром на баштан пойдем! Арбузов тебе нарву и ребятам закажу, чтоб без меня носили!
– Пускай, – соглашается Динка. – Мы их съедим, когда ты вернешься. – И, кивнув ему головой, ныряет в свою лазейку.
Под ногами уже шуршат опавшие листья, сад очень поредел, и сквозь желто-красные кусты далеко видно забор. Девочка оглядывается. Ленька стоит все на том же месте и смотрит ей вслед. Она быстро поворачивается и спешит назад.
– Ты что? – спрашивает ее Ленька.
– А ты что? – отвечает тем же вопросом девочка.
– Вот мартышка! – легонько дернув ее за вихор, хохочет Ленька.
– Ты сам Мартын! – веселится Динка и, схватив пригоршнями желтые листья, швыряет их в товарища.
Ленька тоже не остается в долгу. Наигравшись, они наконец расстаются. Только теперь первым уходит Ленька.
– Иди ты, а то мне очень скучно уходить, – говорит Динка. Но едва скрывается среди деревьев длиннополый Ленькин пиджак, ей все равно делается скучно. В затуманенных глазах встает белый, как лебедь, пароход «Надежда» и новый, незнакомый Ленька в матросской рубашке.
Проходя мимо кухни, девочка отворачивается: там теперь живет Никич. Кряхтя и покашливая, поднимается он рано утром; потирая ладонью поясницу, выходит на порог, колет дрова, ставит самовар...
Динке не хочется встречаться с ним. Что-то разладилось в ее отношениях с Никичем. Один раз старик упрекнул ее за нечищеные кастрюли, другой раз назвал барышней.
И правда, совсем не помогает в хозяйстве Динка: картошку чистит Мышка, посуду моет Алина, обед готовит Катя. А Динка все бегает да бегает... И за столом уже не стучит ложкой, не протягивает раньше всех свою тарелку, а ждет.
Сегодня и совсем будет совестно, потому что Катя уезжала и обед готовил Никич. Он может спросить:
«А вам, барышня, налить супу?»
У Динки делается совсем скверно на душе, и, пробираясь сторонкой мимо кухни, она спешит узнать, приехала ли Катя. На крокетной площадке слышен голос Алины. Она по-прежнему занимается с Анютой и сейчас объясняет ей скучным, печальным голосом:
– Мы будем еще долго жить здесь, а потом, может быть, уедем на Украину, потому что туда переводят дядю Леку...
Динка останавливается,
«Опять она про эту Украину! Мама же сказала, что еще ничего не известно», – недовольно думает девочка. Им с Ленькой совершенно не подходят эти планы; лучше сидеть и сидеть на даче, пока не наступит зима и не остановится Волга. А потом... Но что будет потом, Динка не думает. Если еще думать далеко вперед, то вовсе не хватит головы. И, успокоившись, Динка идет на террасу. Там уже накрыт стол и Мышка режет хлеб. Она прижимает весь каравай к груди и, покраснев от натуги, пилит его ножом прямо на себя.
– Пусти! Ты зарежешься! – хватая у нее нож, кричит Динка и, положив хлеб на стол, начинает резать сама.
– Нельзя на клеенке! Сними клеенку! – пугается Мышка.
– Ничего ей не будет, вашей клеенке! – ворчит Динка, отгибая с угла клеенку и бросая мельком взгляд на озабоченное лицо сестры. – Ты что такая? Разве Катя еще не приехала? – спрашивает она.
– Нет, Катя уже приехала... И дядя Лека приехал. Они пошли в сад поговорить...
– Дядя Лека приехал? – оживляется Динка и, вспомнив наказ Леньки узнать что-нибудь о дяде Коле, немедленно приступает к допросу: – Он что-нибудь сказал? Ты слышала? Он приехал веселый?
– Да, он очень веселый приехал. Он сказал, что какой-то Николай уехал со своей матерью за границу и что теперь уже все хорошо, – шепотом рассказывает Мышка, но глаза ее снова делаются грустными. – А Катя сначала обрадовалась, а потом сказала ему про Костю... И они пошли в сад.
Динка смотрит на Мышку; она рада за Ленькиного дядю Колю, но ей жаль Костю. Она так старалась защитить его во время обыска, и, уходя, он так ласково сказал ей: «Спасибо, умница».
У Динки набухает нижняя губа, ей тоже становится очень грустно.
– Подожди, Мышенька... А Катя ведь ездила – разве она ничего не узнала про Костю?
– Нет, она ничего не говорила... Она сказала только дяде Леке, что в полиции есть карточка Кости. И что это может повредить ему... А потом они ушли в сад... – шепотом добавила Мышка.
– И больше ты ничего не знаешь? – нетерпеливо спросила Динка, оглядываясь на сад.
– Нет... я знаю только, что и мама приедет поздно, – совсем поникнув, говорит Мышка.
Динка быстро чмокает сестру в щеку:
– Ладно... я пойду пройдусь.
Но Мышка хватает ее за руку:
– Нет! Не мешай им! Ты, наверное, в сад... Но там Катя. Она плачет... Не ходи туда!
– Зачем мне мешать? Я же не сумасшедшая! Пусти, – вырывается Динка и для успокоения сестры бежит по дорожке в кухню. – Я к Никичу! – кричит она стоящей у перил Мышке.
Но она идет не к Никичу, а, скрывшись из глаз Мышки, тихонько идет вдоль забора. Ей хочется послушать, что рассказывает дяде Леке Катя. Ведь она ездила в город, к Косте...