Дисбат
Шрифт:
Синяков ожидал худшего, однако кутузка оказалась вполне сносной – крысы по ней не бегали, тараканы были представлены в самом незначительном количестве, а сокамерники-блатные не разыгрывали новичков в карты. Сокамерников вообще не было, если не считать таковыми все тех же тараканов.
Первый час ушел на то, чтобы отдышаться, кое-как стереть с пальцев черную мастику, оставшуюся после дактилоскопии, и привести в порядок одежду, изрядно пострадавшую как при задержании, так и при обыске. В конце второго часа Синяков заскучал. Какая-либо печатная продукция
От нечего делать Синяков решил пообщаться с волшебной иголкой, которую условно можно было считать предметом одушевленным. Не без труда извлек он ее из брючного шва и положил на ладонь. Иголка не стала бесноваться понапрасну, а лишь тихонько уколола Синякова в основание большого пальца – сам, дескать, видишь, как мы вляпались.
Укол этот подействовал на Синякова весьма благотворно – мятущийся дух его успокоился, ушибы перестали ныть, тревожные мысли рассеялись, потянуло на дрему. Однако заснуть окончательно ему не дали – вызвали на допрос.
Комната для допросов находилась в том же коридоре, только в самом его конце, даже дальше туалета, хотя, как известно, подобные заведения издавна отмечали у нас ту грань, за которой пропадают все другие признаки цивилизации.
От бокса номер пять, уже почти обжитого Синяковым, эта комната отличалась несколько большими размерами и наличием скромной меблировки в виде письменного стола и двух одинаково скрипучих стульев.
Следователь был похож на школьного учителя, давно достигшего пенсионного возраста, – нудного, желчного, нечистоплотного, от общения с молодым поколением слегка тронувшегося умом, а по причине возраста и здоровья лишенного милых человеческих слабостей. Из ноздрей у него торчала седая щетина, из ушей – грязная вата. Воротник застиранной форменной рубашки, надетой под гражданский пиджак, практически истлел.
Однако Синяков знал, как обманчиво бывает первое впечатление. То обстоятельство, что допрос столь важного преступника доверили именно этому доисторическому монстру, свидетельствовало о наличии у него каких-то особых, весьма существенных достоинств.
Допрос следователь вел нудно, медленно, раз за разом возвращаясь к одним и тем же фактам. Только на регистрацию анкетных данных ушло не менее получаса. Долго выяснялась причина отсутствия документов. Наконец с обоюдного согласия сторон остановились на обтекаемой формулировке: «Утрачены во время самообороны от неизвестных лиц».
Вопросов по существу дела следователь почти не задавал, а только бормотал: «Рассказывайте, рассказывайте…»
После изложения причин приезда (сын Димка, суд, дисбат) перешли к описанию путешествия в Пандемоний (город мистической тени, бесы, дисбат, сражение). У другого от такой ахинеи давно бы терпение лопнуло, а старичок-следователь знай себе писал, аккуратно выводя каждую буковку, и время от времени задавал уточняющие вопросы типа: «Поподробнее опишите приметы
Историю своих злоключений в том и этом мире Синяков изложил без утайки, воздержавшись только от упоминаний Дашки и Грошева – людей, находящихся в пределах досягаемости подручных Мартынова.
У него уже слипались от усталости глаза, когда следователь сказал: «Прервемся» – и вместе с протоколами допроса удалился. Синякову принесли поесть что-то давно остывшее и малоаппетитное, приготовленное явно не на кухне ресторана. Поскольку, по его представлениям, уже стояла глубокая ночь, сию внеплановую трапезу нельзя было назвать ни поздним ужином, ни ранним завтраком. Просто это был сигнал, что работа с ним на сегодня отнюдь не закончена.
Так оно и случилось. Дверь следственного кабинета – обычная тюремная дверь, снабженная «глазком» – лязгнула, пропустив внутрь нового посетителя. На этот раз им оказался Вячеслав Иванович Мартынов собственной персоной.
Одет он был с подчеркнутой скромностью окопного офицера – камуфляжный костюм с простыми суконными погонами, грубые ботинки, берет бордового цвета (примерно такой же, но только без кокарды носила некогда мамаша Синякова).
– Ну, привет, – сказал Мартынов.
– Здоровались уже недавно, – ответил Синяков хмуро.
– По телефону не считается… Вопросы есть?
Этой фразой он несколько огорошил Синякова, ожидавшего, что от него сейчас потребуют ответов, а вовсе не вопросов. Однако замешательство длилось недолго.
– За что меня арестовали? – осведомился он.
– Задержали, – уточнил Мартынов. – Если личность гражданина не установлена, закон позволяет задержать его на срок до трех суток.
– Но ведь моя личность установлена!
– С твоих слов. А это, согласись, недостаточно. Нужно произвести все необходимые проверки. Мало ли что… Сам знаешь, какое нынче время.
– Трое суток… И потом меня отпустят? – Синяков волновался не за себя, а за Дашку, оставшуюся одинешенькой в могильном склепе.
– Обещать не могу, – Мартынов изобразил на лице скорбь. – Ты ведь оказал сопротивление работникам милиции. Это как минимум пятнадцать суток. Да и другие грешки за тобой могут отыскаться.
– Покушение хочешь на меня списать, иуда?
– Потише… Покушение уже практически раскрыто. В нем не такие индюки, как ты, сознались. Тут не Техас и не Швеция. Политические преступления раскрываются по горячим следам. Народная любовь и поддержка кое-что значат.
– Зачем же я тогда тебе понадобился?
– Я по долгу службы охраняю порядок. Ты по собственному недомыслию нарушаешь его. Что мне прикажешь делать? Смотреть на это сквозь пальцы? Только потому, что мы когда-то учились в одной группе?
– Тогда я к тебе больше вопросов не имею, – отчеканил Синяков. – О чем можно говорить с человеком, лишенным стыда и совести?
– Брось! Тоже мне – стыдливый нашелся… Ладно, оставим это. – Он потер свои благородно запавшие виски. – Читал я твои бумаги… И протокол допроса читал…