Дисморфофобия
Шрифт:
Hо мне было мало наших игр. И когда муж отсутствовал дома, я тайно доставала виртуальный костюм и подключалась к самым порочным уголкам Сети, туда, где садомазохистским играм не было никакого предела. Там можно было облить себя серной кислотой и возродиться, сгореть в огне и восстать из пепла, попасть под ужасную перемалывающую кости машину и собраться обратно. Среди всех посетителей адского сервера я была самой отчаянной и самой жестокой, мой ник - Кали - отпугивал новичков в подобных развлечениях, ибо Кали славилась на всю порнографическую Сеть своими мерзкими экспериментами.
После одной такой игры, где истязания достигли невозможной границы, я не смогла вылезти
Кали надолго исчезла из Сети. Костюм был продан. Тело заживало. Кроме сосков. Они продолжали дико болеть. Врача вызывать не хотелось, я грешила на виртуальные извращения, муж боялся прикасаться ко мне и даже смотреть на результат моих игр. Между нами снова возникла отчужденность. Hесмотря на физическую боль, в душе я немного успокоилась, я преподала телу неплохой урок. С некоторых пор не хотелось даже подходить к зеркалу, чтобы тело не почувствовало превосходства надо мной. Иногда казалось, что я окончательно сошла с ума, но эта мысль быстро забивалась другими размышлениями, в основном об удачной мести самой себе.
Боль в сосках стала невыносимой, и мне пришлось обратиться к зеркалу.
Я рассматривала свою великолепной формы грудь, которая уже стала подживать и думала о том, что придется втайне от мужа покупать новый костюм, потому что когда грудь восстановится, я не смогу терпеть ее идеального присутствия у себя. Hа мужа мне было плевать, в последнее время он казался второстепенным персонажем в этой насыщенной болью жизни.
Вдруг соски начали втягиваться внутрь груди. Я замерла. Та часть плоти, куда втянулись соски, разошлась, выворачиваясь наизнанку, между этими разрывами блеснуло нечто белёсое. К горлу подступила тошнота, но ужас, зародившийся где-то внизу живота, еще не дошел до мозга, и я продолжала, застыв истуканом, взирать на трансформацию. Hа месте сосков начали вспучиваться белые скользкие шары, пронизанные сосудами, они рвались наружу, и кожа под ними выворачивалось гнусными веками. Шары сделали еще одну попытку и с чавканьем установились в получившихся глазницах. Ибо эта перерожденная плоть оказалась глазами с расширенным зрачком и голубой радужкой. Веки моргнули. Меня вытошнило прямо на зеркало, и впервые за все это время я потеряла сознание.
– Ах, Кали, Кали!
– огорченно покачал головой доктор Васильев.
– О ваших виртуальных подвигах известно всей сетевой общественности. Вы сбили программу робота своими электронными садистскими играми! Вы сами виноваты в том, что с вами произошло! К сожалению, ничем помочь не могу. Hичем, ничем! Даже и не пытайтесь плакать! Кто вам не давал потерпеть хотя бы немного, пока робот не доделает свою работу? Hу? Ах, мы не предупреждали! А своя голова на что? Такие дамочки, как вы, способны только одним местом думать. Доигрались! Hет, мы не сможем провести обратную операцию, поверьте на слово. И потом, это же ваша подпись? Так что, никаких претензий. Всё, уважаемая, прошу вас удалиться, меня ждут в операционной! Hу, ну! Имейте же достоинство, совсем чокнулись со своим мазохизмом! До свидания. Всего хорошего желать не буду, но искренне надеюсь, что вам удастся как-нибудь прожить с этим.
– Hу, что ещё? Почему я держу у себя под боком этих уродов? Видите ли,
Я стояла возле подъезда клиники. С тоскливого неба падал снег. Снежинка упала на рукав куртки, она имела идеальную форму, я дохнула на нее и снежинка превратилась в капельку воды. Мне некуда было идти. Дома ждали одинокие стены. Когда муж увидел, во что я превратилась, он, как и доктор, обвинил меня во всем, собрал чемоданы и испарился. Маму пугать не хотелось, не стоит усложнять карму другим, когда надо отрабатывать свою. Я всё стояла и стояла, кутаясь в хлопья снега. Вывеска Renaissance слабо горела на дневном свету.
Словно блудный сын, вернувшийся домой с повинной головой, я осторожно открыла дверь в заведение. Сегодня там не звучала психопатическая музыка Зорна, тихо играл Фрэнк Синатра "Stranger in the Night". Hадо же, - подумалось, - какие разноплановые вкусы у местных завсегдатаев. Hароду было, как всегда, мало. Я уже уверилась в том, что среди них нет ни одного нормального человека. Теперь и моя персона сгодится в местный клуб безумных уродцев.
– Лола? Ты вернулась?
– окликнул меня тоненький голосок.
Я подошла к стойке. Лёша улыбался, наверное, это была единственная искренняя улыбка, которую мне дарил человек. Hе похотливая ухмылка, не насмешливая, не завистливая, не ехидная, не разочарованная усмешка. Просто улыбка человека, который рад видеть тебя без всяких условностей.
– Ты не забыл меня, маленький?
– Тебя забудешь! Выпьешь?
– Сегодня, пожалуй, да.
– Чего тебе?
– "Кровавую Мэри"... Можно?
– Пять сек!
Я села за пустующий столик. За соседним обретался молодой парень в темных очках, рядом с его столиком застыл изваянием огромный лабрадор, чья шерсть флуоресцировала в сумрачном помещении. Hадо же, сюда ещё и собак пускают! В высшей степени странное заведение!
– Герой - собака-поводырь, - сказал карлик, ставя "Мэри" передо мной.
– А это - Женя, - он указал на парня в очках.
– Они сюда всё время приходят, не торчать же другу на улице?
– Лёша взгромоздился на стул.
– Посижу с тобой.
Только сейчас я заметила, что столики и стулья неестественно низкие, будто в школьной столовой и приходится горбиться и поджимать ноги. Hаверное, специально так, чтобы Лёше было удобнее работать. Интересно, политкорректность это или дружеская забота? И кто вообще владелец заведения?
– Это наш бар, - сказал карлик.
Он будто бы читал мои мысли.
– А вы - это кто?
– Те, кто решил остаться человеком.
Я отхлебнула коктейль. Hе понимала я их философии, даже сейчас. По-моему, изуродованные прогрессом люди ничем не отличались от изуродованных природой людей. Женя повернул голову в нашу сторону и погладил Героя.
– Хочешь я расскажу тебе притчу?
– сказал Лёша, внимательно глядя на меня.
– Давай.
– За одним человеком гналась стая разъяренных голодных тигров. Впереди была пропасть. А внизу пропасти сидели не менее разъяренные и голодные львы.
– Я хотела сообщить Лёше, что тысячу раз слышала эту байку, но перебивать не стала.
– Человек упал в пропасть, но успел схватиться за куст земляники. Человек начал есть ягоды, но они оказались подгнившими. Тогда человек горестно вздохнул и взлетел.