Диссиденты
Шрифт:
В лагере ей было очень худо, она была близка к смерти от истощения и умерла бы, если бы не лагерный врач – вольнонаемный, но сочувствовавший зэчкам, а может, просто лично ей. Он ей всячески помогал, подкармливал, освободил от тяжелой работы, устроил на легкую. Она выжила. Между ними завязался роман, и длился он все время, пока она сидела в том лагере. Освободившись, она еще некоторое время пожила там, а потом вернулась в Москву и вскоре была реабилитирована. Лагерный врач тоже вернулся в Москву, но только к своей семье. Они остались друзьями. Врач этот пошел работать на «скорую помощь» и в конце концов стал заместителем главврача – именно с ним я и беседовал утром того дня.
Моя добрая знакомая опекала меня изо всех сил. Она гасила один скандал за другим.
Узнав, что я снимаю комнату, моя добрая фея добилась, чтобы мне выделили от «скорой помощи» собственную комнату в коммунальной квартире в доме на улице Горького, между «Маяковской» и «Белорусской». Но тут нашла коса на камень. Как раз в это время шла кампания по принятию социалистических обязательств. Все должны были пообещать сделать что-то дополнительное для своей Советской родины. Некоторые от этого старались уклониться, но в конце концов соглашались, чтобы только отстали. Я это дело всячески высмеивал и ничего не писал. Многие фельдшера обещали освоить ЭКГ (электрокардиографию), даже те, кто ее давно освоил. Одной нашей глуповатой фельдшерице, интересующейся всем, чем угодно, но только не своей профессией, я в шутку посоветовал написать, что она обязуется пройти курсы ЭКГБ. Она так и написала! Вышел скандал, и, разумеется, я оказался крайним.
Между тем вопрос о комнате для меня решался в ближайшие дни. Самое высокое начальство требовало, чтобы я принял соцобязательства, иначе комнаты не видать. Что и говорить, своя комната – это здорово, но идти на попятный из-за нее было бы слишком позорно. Я уперся. Мой заступник из начальства позвонил моей фее и потребовал, чтобы я немедленно написал соцобязательства. Фея затребовала меня к себе.
– Ну напиши им, от тебя не убудет, – настаивала она.
– Не могу, – отвечал я, – это смешно и глупо.
– Конечно, глупо, – соглашалась фея, – ну и что? Хочешь быть самым умным?
Я молчал. Мне было неловко. Я понимал, как трудно было выбить мне комнату в Москве, да еще в центре, а теперь все летит насмарку из-за моего упрямства.
– Куда ты лезешь, несчастный аид? – покачивая головой, говорила моя фея. – Ты знаешь, как перемалывает людей эта машина? Я тебе скажу, я видела эту систему, поверь мне. Она сделает из тебя бишбармак. Оно тебе нужно?
Нет, мне это было не нужно. Но и отступать было совершенно невозможно. Так и остался я тогда без своей комнаты на улице Горького.
Теперь все было гораздо серьезнее. Спорить с КГБ никто не решился бы. Надо было все решать самому, не надеясь на чье-либо содействие. Я решил, что пора уходить. Меня отпустили сразу, даже не обязывая отработать положенные две недели. Был конец июля 1977 года.
Я еще успел насладиться остатками лета, поехав налегке в Крым. Поездом до Симферополя, на троллейбусе до Алушты, а оттуда пешком и на попутках в Коктебель. Я спал на берегу моря, встречал утром солнце, поднимающееся из воды, знакомился со случайными попутчиками и пил с ними вино, отмечая мимолетное знакомство. Я старался не думать о Москве, о Рабочей комиссии, обо всем, что окружало меня в последние годы. Интуиция подсказывала мне, что следующий летний отпуск будет не скоро. Я чувствовал, что пространство свободы вокруг меня постепенно сжимается все больше и больше и скоро сомкнется наручниками на моих запястьях. Я старался вобрать в себя побольше моря, солнца и благословенного Крыма.
Однако московская жизнь надолго не отпускала. В Коктебеле, до которого я наконец добрался, отдыхало множество московских
31
Сергей Шибаев – приемный сын Гинзбургов.
32
Юрий Иванович Киселев (1932—1995) – художник, руководитель Инициативной группы защиты прав инвалидов в СССР.
33
Юлий Черсанович Ким – поэт, бард, участник демократического движения.
В двадцатых числах августа я засобирался домой. В Феодосии сел на московский поезд. Вечером вышел в тамбур покурить и послушать по своему маленькому транзисторному радиоприемнику «Голос Америки». Первое, что услышал, – в Москве арестован член Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях Феликс Серебров.
Под прицелом КГБ
Мы были дружны с Феликсом, несмотря на большую разницу в возрасте – он был тогда вдвое старше меня. Я не думал, что его арестуют первым. Я был уверен, что первым возьмут меня. Все члены нашей комиссии были люди семейные, обремененные многими заботами и обязанностями, я же был моложе всех, холост, беззаботен и все время посвящал диссидентским делам. Я был самым деятельным тогда и поэтому считал, что КГБ первым выбьет из обоймы именно меня. Так было бы для них тактически правильно. Но первым стал Феликс Серебров.
Его поймали на пустяке. В его трудовой книжке запись от 1957 года об «увольнении с работы в связи с арестом» была переделана на «увольнение в связи с решением медицинской комиссии». В те годы устроиться на работу с записью в трудовой книжке об аресте было нелегко. Феликса обвинили в использовании заведомо подложного документа. Расследование вел следователь с красноречивой фамилией Малюта. 12 октября Феликса приговорили к максимальному по этой статье сроку – одному году лишения свободы.
Той осенью началась атака КГБ на Рабочую комиссию. Мы были к этому готовы, и работа наша не прерывалась. Еще в июле мы начали выпускать машинописный Информационный бюллетень. Он выходил раз в два месяца. В бюллетене отражалась вся публичная деятельность комиссии, печатались письма и заявления в защиту политзаключенных психбольниц, сведения о состоянии их здоровья и положении в психбольнице, адреса, фамилии врачей-психиатров, ответственных за преследования диссидентов, официальные документы и много другой полезной информации. В отличие от «Хроники текущих событий», выходившей подпольно, мы не скрывались – на первой странице стояли фамилии и домашние адреса всех членов Рабочей комиссии, ответственных за выпуск номера. Бюллетени перепечатывались, как и весь самиздат, расходились по стране, попадали за границу, их читали вещающие на СССР западные радиостанции.
Наши бюллетени, по существу, заменили раздел «Психиатрические репрессии» в «Хронике текущих событий». То есть раздел назывался по-прежнему, но состоял он практически целиком из информации Рабочей комиссии. Я адаптировал бюллетень к требованиям «Хроники», сокращал его и готовил к выпуску в ХТС. Чаще всего я передавал готовые материалы Татьяне Ходорович или Тане Великановой. Для меня участие в работе «Хроники» было предметом особой гордости – ведь именно ХТС подтолкнула меня на путь активной диссидентской деятельности. Мне казалось, что я прикасаюсь к самой истории, к легенде и работаю с легендарными людьми, которые эту историю творят.