Дитя Бунта
Шрифт:
— Иди, Dearg. Попрощайся. Левая аллея, второй блок, третий ряд… Эван Барнетт и Джеймс Барнетт, они рядом. Твои родные решили похоронить прах тут, чтобы было, кому присматривать. Иди, я подожду здесь.
Что?! Он разрешает… Даже если потом придушит тут же, в машине, я безмерно благодарна за эту возможность!
— Спасибо. — Едва слышно пробормотала я, схватила предложенный зонт и выскочила под мелкий противный дождь, не дожидаясь, пока эльф откроет мне дверь. Здесь никого нет, чтобы стать свидетелем неправильного поведения игрушки полковника Оустилла.
Ветер не дал мне раскрыть зонт. Задыхаясь от дождевой пыли, летящей в лицо, я бросилась в левую аллею, между двумя веерами стен из розового мрамора; веерами, носящими
Я сразу нашла то, что искала. То, о чем должна была позаботиться сама, как любящая мать и примерная дочь. Второй блок, третий ряд. Пальцы уже скользили по буквам имен, пытались тронуть голографический штамп фото, на котором папа держит на коленях Эвана… Кларисса, Ирвин, спасибо, вы все сделали за меня. И, как ни крути, спасибо Оустиллу, позволившему забрать прах после кремации…
Я не знаю, сколько я простояла около стены колумбария, и даже не помню, о чем тогда думала, и не чувствовала холодных капель, стекавших за ворот плаща. И не слышала шагов эльфа. Его руки кое-как разжали мои заледеневшие пальцы, все еще сжимавшие бесполезный зонт. Теперь зонт надо мной раскрылся. Оустилл стоял рядом, его одежда и белые волосы были припорошены мелкой водяной пылью.
— Пойдем в машину, Айли. — Ласково позвал он, обнимая меня за плечи свободной рукой. Ты простудишься.
Мы вернулись в «Валькирию» в тот миг, когда внезапно прекратился дождь, а из просвета между тучами упал на мокрые тисы и розовый мрамор луч солнца, которому нет дела до смерти и скорби. Жизнь продолжается.
Эльф не спешил запускать двигатель. Опять покопался где-то, теперь в «бардачке», вынул оттуда пачку бумажных полотенец и протянул мне:
— Чего только не найдешь в чужом авто.
Я вытерла лицо и кое-как промокнула волосы. Когда я закончила, Оустилл вытащил из внутреннего кармана пиджака свой айтел и подключил его к приборной панели, куда был встроен небольшой дисплей сетевого блока. Свои действия он сопровождал негромкими фразами:
— Мы могли бы поехать еще в одно место, Dearg, но вряд ли ты захочешь… Новая улица, дом номер семь.
Я непроизвольно вздрогнула. Улица с таким названием появилась в Бреморе сравнительно недавно. Там находится дом Ирвина и Клариссы! Эльф невозмутимо продолжал говорить:
— Человечество изрядно злоупотребляло репродуктивными технологиями ближе к середине двадцать первого века. Заказ пола ребенка. Фенотипические особенности — вплоть до цвета глаз и оттенка кожи. Задатки лидера и прочие качества. Как результат — желание экспериментировать, заходя все дальше, вплоть до внедрения генов животных. Зачем естественное оплодотворение, если все можно сделать в пробирке и получить гарантированный и даже улучшенный результат?.. Десятки тысяч «испорченных» мертвых эмбрионов, которые практически в любой религии считаются человеком с момента зачатия. Эльфы не успели дойти до этого безумия, но речь сейчас не о нас. Когда хаос Сопряжения слегка улегся, возрожденная Всемирная организация здравоохранения ввела запрет на такое вот злоупотребление, оставив экстракорпоральное оплодотворение как последнюю надежду для пар, считающихся бесплодными, и только для них.
Мне казалось, что шар земной остановил вращение. Как, откуда, непонятно, но очевидно: Оустилл все знал.
—… порой подобные манипуляции осуществляются полулегально, или даже нелегально вовсе. Так было и в случае с Клариссой Барнетт. Когда у сыновей обнаружился быстро прогрессирующий врожденный диабет, они с мужем сделали дорогостоящее картирование ДНК и выяснили, что причина именно в наследственности Клариссы. У нее не может быть здоровых
Мне оставалось только молча слушать. Благодаря перинатальной диагностике и так называемой геномной терапии в прошлом веке удалось справиться со многими заболеваниями, как сугубо наследственными, так и находящимися в статусе предрасположенностей. Но мои друзья не планировали беременность, беспечная Кларисса толком не была уверена даже в сроке, так что своевременная диагностика не была проведена.
Мать Ирвина была близкой подругой моей мамы. Она до последнего оставалась рядом с ней в больнице, а потом помогала моему отцу, занимаясь мной. Эта семья перебралась в Бремор из Абердина уже тогда, когда я училась в пятом классе, а отец Ирвина получил должность заместителя главы муниципалитета в этом городке, проработав вплоть до пенсионного возраста. Родители Ирвина живы до сих пор, но и они не знают правды о младшем внуке.
А правда была такова: Ирвин и Кларисса хотели третьего ребенка, причем здорового. Накопить разовую сумму на покупку права на рождение — это еще лет десять, но обоим супругам на тот момент уже было больше тридцати (Ирвин старше меня на семь лет, Кларисса — его ровесница). Диагноза «бесплодие» у них нет… У меня уже был маленький Эван, я вообще не планировала больше рожать, мне хватило одного несостоявшегося отца-подлеца, и я очень, очень хотела помочь — ради памяти мамы, образ которой уже почти стерся из моих снов.
—… пара хотела здоровое дитя, так? — мягко озвучил мои мысли Оустилл. — У тебя слишком большое сердце, чтобы оставаться в стороне, Dearg. Ты не только подарила свое право на рождение ребенка — это оформлено юридически, как полагается, — ты еще и стала донором яйцеклетки после соответствующей гормональной стимуляции. Ирвин, хоть и носит фамилию Барнетт, не имеет с тобой никакой степени родства, это другая ветвь клана, так что речь о кровосмешении не шла вовсе. Та самая неделя, которая выпала из жизни, включала забор яйцеклетки, экстракорпоральное оплодотворение, скрининг здоровья зародыша. Все сделано нелегально, через частную группу врачей, оказывающих такие услуги — как из желания побочного заработка, так и из добрых, по их мнению, побуждений. Если не ошибаюсь, в этом участвовала и госпожа Хаттан, мать Эдме, но ее дочь оставалась в полном неведении. Чем меньше лиц в курсе, тем лучше, а то ведь недолго и распрощаться с медицинской практикой после выплаты огромного штрафа.
— Знал только папа. Он нашел хорошую няню для Эвана. — Прошептала я, заворожено глядя на приборную панель, где светился маленький дисплей сетевого блока. — Я вернулась домой и сразу легла на стерилизацию. Тянуть нельзя было, по закону на процедуру отводится месяц после отказа от права на второго ребенка.
Господь благоволил непутевой Клариссе: подсадка эмбриона и вынашивание прошло благополучно.
С дисплея на меня смотрел рыжеволосый и веснушчатый малыш. Ирвин сам шатен, к тому же конопатый, так что хоть какое-то сходство с отцом имеется… Я перестала приезжать в Бремор в гости, потому что не думала, что эти визиты станут для меня столь болезненными. Ирвин и Кларисса также хотели, чтобы мальчик вырос в уверенности, что Кларисса — его мать. Она и была ему матерью, растившей и воспитывающей. Порой квохтала, как наседка, но это компенсировалось мужским влиянием Ирвина и его отца. А уж старшие пацаны не чаяли души в младшем братишке!..
— Генетически Ник Барнетт — твой сын, Айли. Здесь все документы, какие получилось найти, и запись беседы с подпольным репродуктологом. И еще одна запись, совсем свежая… Я убедил уничтожить всю медицинскую документацию о рождении мальчика, включая генетическую карту, которую такие врачи всегда сохраняют в своей базе данных. Это и статистика успеха, и страховка, гарантирующая молчание клиентов.
— Убедил? — переспросила я, зная, что за этим глаголом могут скрываться какие угодно действия.