Дитя бури
Шрифт:
По окончании своей речи Сетевайо снова уселся, ожидая ответа. Но Панда ничего не ответил, а только взглянул на Умбелази. Умбелази встал и был встречен бурными приветствиями и криками. Хотя Сетевайо имел большое число сторонников, в особенности среди отдаленных племен, но каждый зулус в отдельности любил больше Умбелази, может быть, из-за его роста, красоты и доброго характера.
– Отец мой, – сказал он, – подобно моему брату Сетевайо, я ожидаю твоего ответа. Не знаю, что ты мог говорить в поспешности и в страхе белым людям, но не могу допустить, чтобы ты когда-либо объявлял зулусскому народу о своем желании назначить Сетевайо своим наследником. Я говорю, что у меня такое же право на престол, как у него, и что тебе, одному тебе,
– Выгодное предложение! – насмешливо проговорил Сетевайо. – Не называют ли моего брата «Слоном» и не считается ли он самым сильным воином среди зулусов? Нет, я не хочу, чтобы судьба моих сторонников зависела от какой-нибудь случайной раны при поединке или от силы мускулов. Решай, о отец, скажи, кому из нас сидеть в твоем кресле после того, как ты перейдешь к праотцам.
Панда казался очень расстроенным, и немудрено. Из-за изгороди, за которой подслушивали женщины, выбежали Умквумбази, мать Сетевайо, и мать Умбелази и стали нашептывать королю одна на одно ухо, другая на другое. Не знаю, какие советы они ему давали, но, очевидно, советы были разные, потому что бедняга король совсем сбился с толку и вращал своими белками то в одну, то в другую сторону. Наконец он закрыл уши руками, чтобы больше ничего не слышать.
– Выбирай, выбирай, о король! – ревела толпа. – Кто твой наследник, Сетевайо или Умбелази?
Было видно, что Панда переживал мучительную борьбу. Его жирное тело колыхалось, и, несмотря на холодный день, пот струями катился с его лба.
– Как поступили бы белые в таком случае? – спросил он меня хриплым шепотом.
Не поднимая глаз и говоря так тихо, что лишь немногие могли слышать меня, я ответил:
– Я думаю, о король, что белый человек ничего бы не сделал. Он сказал бы, что пусть другие решают это дело после его смерти.
– Ох, если бы я мог так же сказать! – пробормотал Панда. – Но это невозможно!
Затем последовала долгая пауза, в течение которой мы все молчали, так как каждый из нас чувствовал, что минута была решающая. Наконец Панда с усилием приподнял свое тяжеловесное, неуклюжее тело и произнес роковые слова:
– Когда два молодых быка ссорятся, они решают ссору рогами.
Оглушающий рев немедленно грянул в ответ, в знак принятия королевского решения – решения, означавшего собою гражданскую войну и смерть многих тысяч.
Затем Панда повернулся и, еле передвигая ноги (я думал, он упадет), прошел через калитку изгороди. За ним последовали обе его жены, и каждая из соперниц хотела первой пройти за ним, думая, что это будет предзнаменованием успеха для ее сына. Однако, к разочарованию толпы, обе прошли одновременно.
После их ухода толпа стала расходиться. Как бы сговорившись, сторонники каждой партии уходили вместе, не нанося оскорбления своим противникам. Я думаю, что миролюбивое расположение вытекало из сознания, что теперь не время для частных ссор, когда начинается междоусобная война. Они чувствовали, что спор их будет решен не палками перед воротами Нодвенгу, но копьями на каком-нибудь большом поле битвы, и к этой-то битве им надо было тут подготовиться.
Через два дня ни одного воина не было видно в окрестностях Нодвенгу, за исключением тех полков, которые Панда содержал для охраны своей особы. Королевичи тоже отбыли, чтобы произвести смотр своим силам. Сетевайо разбил лагерь среди племени Мандхлакази, которыми он командовал, а Умбелази вернулся в краль Умбези, который случайно находился в центре той части страны, которая стояла за него.
Не знаю, взял ли он с собой Мамину. Я думаю, однако,
С Умбелази и Садуко у меня было одно свидание. Прежде чем покинуть Нодвенгу, они зашли ко мне вместе. По-видимому, они были в наилучших отношениях, и оба они просили моей поддержки в наступающей войне.
Я ответил им, что хотя я их лично и люблю, но зулусская гражданская война меня нисколько не касается и что лучше мне сразу уехать, чтобы не быть втянутым в нее.
Они долго убеждали меня, соблазняя заманчивыми предложениями и обещая большую награду.
274
Наконец, видя, что им не удастся поколебать моего решения, Умбелази сказал:
– Идем, Садуко, не станем унижаться больше перед этим белым человеком. В конце концов, он прав. Это не его дело, и к чему будем мы просить его рисковать своей жизнью, зная, что белые люди не похожи на нас – они всегда очень дорожат своей жизнью. Прощай, Макумазан. Если я выйду победителем и сделаюсь когда-нибудь королем, то тебя ожидает всегда хороший прием в нашей стране. Если же я потерплю поражение, то, может быть, для тебя будет лучше оставаться по ту сторону реки Тугела.
Я остро почувствовал насмешку, скрытую в его словах. Но твердо решив хоть один раз в жизни быть благоразумным и не дать моей любви к приключениям втянуть себя в опасности и неприятности, я ответил:
– Ты говоришь, что я не отличаюсь храбростью и дрожу за свою жизнь. Может быть, ты прав. Но тебе я желаю счастья, Умбелази, в твоих предприятиях.
– Что такое счастье, Макумазан? – возразил Умбелази, схватив мою руку. – Иногда я думаю, что жить и благоденствовать – это счастье, а иногда мне кажется, что счастье в том, чтобы умереть и спать вечным сном. Во сне нет никаких забот; во сне спят честолюбивые замыслы, и те, кто не видит больше солнца, не страдают от измен неверных жен или неверных друзей. Если боевое счастье повернется против меня, Макумазан, то, по крайней мере, это счастье – счастье вечного сна – будет моим, потому что никогда я не соглашусь жить под пятой Сетевайо.
С этими словами он ушел. Садуко проводил его мненого, но затем, под каким-то предлогом, покинул его и вернулся ко мне.
– Макумазан, друг мой, – сказал он, – я полагаю, что мы расстаемся навсегда, а потому у меня к тебе большая просьба. Она касается той, которая умерла для меня. Макумазан, я думаю, что этот вор Умбелази, – эти слова вырвались у него с злобным шипением, – дал ей много скота и спрятал ее или в ущелье Зикали Мудрого или где-нибудь поблизости от него на его попечении. Если война повернется против Умбелази и я буду убит, то, я думаю, этой женщине придется плохо, так как она имеет отношение к Умбелази и помогала ему в его заговоре, то ее убьют, когда поймают. Макумазан, выслушай меня. Я скажу тебе правду. Мое сердце все еще пылает к этой женщине. Она околдовала меня, ее глаза преследуют меня во сне, и в порывах ветра я слышу ее голос. Она для меня больше значит, чем земля и все небо, и хотя она причинила мне много зла, я не желаю, чтобы с ней случилось что-нибудь дурное. Макумазан, прошу тебя, если я умру, будь ее другом и позаботься о ней. Держи ее в своем доме, хотя бы служанкой. Я думаю, что она относится к тебе лучше, чем к кому бы то ни было. А с ним, – он указал по направлению, куда ушел Умбелази, – она убежала только потому, что он королевич, и она в своем безумии верит, что он будет королем. По крайней мере, увези ее в Наталь, и там, если ты захочешь освободиться от нее, она может выйти замуж за кого хочет и будет жить в безопасности, пока наступит вечная ночь. Панда тебя очень любит, и если победит Сетевайо, король помилует ее, если ты у него об этом попросишь.