Дитя эпохи
Шрифт:
– Как вы относитесь к Инне Ивановне? – спросил Лисоцкий, делая ход конем.
– Как к старшему товарищу, – ответил я.
– А она, между прочим, вас любит, – сказал Лисоцкий, объявляя мне шах.
– Вы преувеличиваете, – парировал я, защищаясь слоном.
– Да, любит. Она мне сама вчера призналась, – сказал Лисоцкий, усиливая давление.
– Этого нам только не хватало, – пробормотал я.
– Вы с этим не шутите, – предупредил Лисоцкий.
– Какие уж тут шутки… – задумался я. – А как же ваша тактика?
– Инна Ивановна – особая статья. Она взрослая женщина и отвечает за себя… Вы будете ходить или нет?
– Нет, – сказал я. – Я сдаюсь.
– У вас же хорошая позиция! – закричал Лисоцкий.
– Все равно сдаюсь, – сказал я. – С Барабыкиной мне не справиться.
– Будьте мужчиной, – предложил Лисоцкий.
– Как это?
– Проявите твердость, – посоветовал он.
– Спасибо, – поблагодарил я и ушел проявлять твердость. Я пошел проявлять твердость на озеро. Необходимо было срочно охладиться. Но судьба приготовила мне жестокое испытание.
Я спустился к озеру и зашел в кусты натянуть плавки. В кустах стояла Инна Ивановна. Она тоже чего-то натягивала. Ее сиреневый халатик валялся на траве. Инна Ивановна напоминала «Русскую Венеру» художника Кустодиева. Кто видел, тот поймет.
– Ах! – сказала Инна Ивановна.
– Елки-палки! – сказал я. – Простите…
Барабыкина не спеша продолжала натягивать купальник. При этом она смотрела мне в глаза гипнотически. Я застыл, как кролик, проявляя чудеса твердости. Инна подошла ко мне и прошептала:
– Петя, я тебя не волную?
– Почему же… – пробормотал я.
– Пойдем купаться, – сказала она, дотрагиваясь до меня чем-то теплым.
– Плавки, – пискнул я.
– Надень, я отвернусь.
Дрожащими руками я натянул плавки, не попадая в дырку для ноги. «Тоже мне, Тарзан! – думал я. – Супермен чахоточный!» Это я про себя.
Мы вышли из кустов и плюхнулись в озеро. На берегу сидела и лежала наша публика. Все, конечно, обратили на нас внимание. Яша сидел на камне с гитарой и пел только что сочиненную им песню о вчерашних танцах:
Танцы в сельском клубе.Пятеро на сцене.Я прижался к Любе,Позабыв о сене.Кто-то дышит сзадиШумно, как корова.Я прижался к Наде,А она ни слова.Знаю, в прошлой эреТак не разрешалось.Я прижался к Вере,И она прижалась.В этакой малинеЯ совсем смешался.Я прижался к Инне…Тут я и попался!Все
– Дурачье!
– Яша, я с тобой потом поговорю, – пообещал я.
Все заржали еще пуще. А Тата подошла к Яше и демонстративно его поцеловала в лобик. Яша закатил глаза и рухнул на траву, вне себя от счастья.
– Бывают же такие любвеобильные начальники, – сказала Тата.
Я выпустил фонтан воды. Как кит. И у меня свело ногу. Я зашлепал руками по воде, поднимая массу брызг. Инна Ивановна плыла рядом, удивленно на меня поглядывая.
– Тону, – сказал я не очень уверенно.
Барабыкина будто этого ждала. Двумя мощными гребками она приблизилась ко мне, схватила меня за руку и забросила к себе на спину.
– Не надо, – сказал я. – Лучше я утону.
– Молчи, глупыш, – нежно сказала Инна и поволокла меня к берегу. Я лег на траву и принялся растирать ногу. Барабыкина попыталась сделать мне искусственное дыхание. Изо рта в рот. Я отказался. Тата смеялась до слез. Настроение у меня совсем упало. Я лежал под солнцем и мысленно посылал всех к чертям. Себя в первую очередь.
Слух о том, как меня спасла Барабыкина, разнесся быстро. Все ее поздравляли. И меня тоже. Дядя Федя после обеда отозвал меня в сторону и сказал:
– Казимир нервничает.
– Собака? – спросил я.
– Лисоцкий, – сказал дядя Федя. – Я его давно знаю. Ему такие женщины страсть как нравятся. А тут ты встрял.
– Да я не хотел вовсе…
– Крути лучше с этой пигалицей, с Таткой. Она тоже по тебе сохнет.
– Не хочу я ни с кем крутить! – заорал я. – И никто по мне не сохнет. Я задание выполняю, чтобы они не влюблялись!
– Ну, смотри, – сказал дядя Федя. – Не перевыполни его, задание.
Вечером произошло ЧП. Леша растопил плиту, а потом неосторожно на нее упал. Падая, он оперся на плиту рукой и поджарил ладошку. Она стала как ватрушка. Я повел его к девушкам, потому что у них были всякие лекарства.
Мы с Татой намазали ладошку мылом. Не помогло. Потом вазелином. Не помогло. Потом питательным кремом для лица. То же самое. Леша лежал на нарах весь белый от боли. Держался он мужественно.
– Сейчас я умру, – сказал он сквозь зубы.
Тата наклонилась к нему и поцеловала. Настоящая сестра милосердия. Как ни странно, это помогло. Леша затих и закрыл глаза. Тата нежно гладила его и приговаривала:
– Ну, потерпи, потерпи… Скоро пройдет.
Почему это дядя Федя решил, что Тата по мне сохнет? Вот по кому она сохнет. Это было как на ладони.
Я незаметно ретировался и пошел домой. По дороге мне встретился Лисоцкий. Он прошел мимо без единого слова, гордо неся голову. Глаза его блуждали. Его сжигал огонь ревности.