Дитя эпохи
Шрифт:
Я спросил, нет ли здесь жителей Петушков.
– Это каких Петушков? – уточнила девушка с велосипедом, которая вечером у костра пела народную песню. – У нас Петушков много. Нижние Петушки, Верхние Петушки, Кривые Петушки и Ясные Петушки.
Я сказал, что Верхние. И добавил, что к товарищу Смирному.
– К дяде Васе? – обрадовалась девушка. Потом она подозрительно на меня посмотрела и спросила, не из милиции ли я. Я сказал – нет. Девушка посмотрела еще подозрительнее и осведомилась, уж не за аппаратом ли?
– Он их уже не делает. Через эти аппараты его от
Как видно, научные подвиги Фомича были достаточно хорошо известны. Девушка сообщила, что Смирный соорудил из телевизионной трубки какой-то прибор. И облучает вымя колхозным коровам. Удои от этого очень выросли. В общем, интеллектуальные интересы Фомича были разнообразны.
Часа два мы плыли на катере мимо разных Петушков и других населенных мест. Природа была первозданная. Воздух стерильно чист. Люди были суровые, привыкшие к трудностям. Полеводы, животноводы, сельская интеллигенция.
Раньше было такое понятие – «смычка города и деревни». Так вот, я эту смычку осуществлял. Меня попросили подробнее рассказать о пирометре. Я увлекся и незаметно перешел на элементарные частицы. А потом рассказал про лазер, когерентное излучение и так далее.
– А что, сынок, этим лазером можно сено косить? – спросила одна бабка.
– В принципе можно, – ответил я. – Но нерационально. Это все равно что фотоаппаратом забивать гвозди.
В общем, когда мы добрались до Верхних Петушков, пассажиры уже имели представление о физике. Не знаю, как это там у них преломилось. Наверное, своеобразно. Ну и я, в свою очередь, получил понятие о пахоте, севе, дойке и самогоноварении.
Наконец катер ткнулся носом, на котором висела автомобильная покрышка, в гостеприимную пристань Верхних Петушков.
Знакомлюсь с Фомичом
– А где село? – спросил я у девушки с велосипедом. Она вызвалась меня проводить.
– Да вот же, – показала она.
На пригорке располагались пять домиков, причем совершенно хаотично. Вниз, к реке, вела тропинка. Лаяли собаки. Кричали петухи. Короче говоря, не было похоже, что это центр мировой науки.
– Вот дяди Васи дом, – махнула рукой девушка.
На трубе этого дома было укреплено какое-то сооружение из толстой проволоки.
– Магнитная ловушка, – сказала девушка.
– Понятно, – пробормотал я. Если этот Фомич получает в своей печке плазму, я брошу физику. Так я подумал.
Я подошел к жилищу и постучал в окошко. На стук из-за занавески высунулась голова. Я сразу ее узнал. Похуже, чем на Доске почета, но зато абсолютно живая. Василий Фомич сделал испуганные глаза и отрицательно замотал головой.
– Я по делу! – крикнул я.
– Пвопади ты пвопадом, – глухо донесся из-за рамы его голос. – Нету аппаватов!
– Я по поводу Брумма! – крикнул я.
– Бвумма? – Рыжие брови Фомича образовали взлетающую птичку. Он исчез из окошка и через минуту открыл мне дверь. Я вошел в сени.
– А не врешь? – спросил Фомич. – Тогда пвоходи.
Фомич был в спортивном костюме из трикотажа. В руке он держал
Фомич очень приятно картавил в некоторых словах. Иногда совсем невозможно было понять, что он говорит. Но это, главным образом, из-за его собственной терминологии. Она у него отличалась от общепринятой.
– Житья нету от аппаратчиков, – сказал Фомич. – Я денег не беру. Только бы отвязались! Говорят, хоть польза от науки какая-то. А ты откуда будешь?
Я объяснил. Фомич был удивлен не на шутку. Особенно тем, что наша подкова отказалась давать ток. Он ввел меня в избу. Там было похоже на нашу лабораторию. Очень много проводов и железа. На столе стояла керосиновая лампа. На ее стеклянном колпаке висела одной дужкой внутрь подкова. От подковы шли провода к приемнику. Фомич зажег лампу и включил приемник. Приемник заговорил.
– Прямое преобразование. Переносной электропитатель, – пояснил Смирный.
Тут в окошко постучалась девушка-почтальон. Она привезла Фомичу телеграмму от меня. Знал бы я, захватил бы ее с собой, чтобы телеграф не мучался. Фомич внимательно изучил телеграмму.
– Командируется представитель, – значительно сказал он. – Тоже по Брумму.
– Да это я и есть, – сказал я. – Откуда вы про Брумма знаете?
– История, уходящая в прошлое, – литературно начал Фомич. – Я раньше дома ломал. Разбирал по бревнышку, по кирпичику. Под новую постройку. И однажды нашел трактат на чердаке. Ничего не понял, но интевесно! Интевесно ведь!
– Интересно, – согласился я. – Редкий довольно-таки бред.
– Ну бред не бред, а зерно истины там присутствует, – обиделся за Брумма Фомич. Он хотел сказать, что доковырялся до этого зерна.
– А дьявол? – спросил я.
– Не дьявол, а черт, – поправил Фомич. – Горшком назови, только в печку не ставь. Знаешь? Электрон, черт – разницы нету. Главное, чтоб работало!
– Ну, это мы проверим, – сказал я.
– Утро вечера мудренее, – сказал Фомич.
Мы стали готовиться ко сну. Пришла откуда-то жена Фомича. Очень жизнерадостная женщина. Фомича она называла Васютой, а к физике относилась с любовью, как к домашней кошке. Меня покормили от души. Перед сном Фомич понаблюдал немного в телескоп, делая какие-то записи. По-моему, он опоздал родиться. Ему очень подошел бы Ренессанс. Прошу не путать с Росинантом. Хотя Росинант этому рыцарю науки тоже сгодился бы. Мне очень хотелось спросить, не пишет ли Фомич стихи. Или не ваяет ли? Но я не спросил.
Ночью мне приснился Ганс Фридрих Брумм. Он пришел к нам на кафедру в ватнике, надетом поверх черной мантии. В руках он держал телеграмму-молнию. Я показывал ему подкову, и Брумм страшно хохотал. «Интевесно! Интевесно ведь!» – кричал он.
Потом Брумм перешел на латынь и долго что-то говорил. Из этого я понял только крылатую фразу: «Квод лицет йови, нон лицет бови». Это означает: «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку». Я когда-то увлекался крылатыми фразами. Вот только неизвестно, кого Брумм подразумевал под быком.