Дитя эпохи
Шрифт:
– Люся, мне все это ужасно надоело! – признался я.
– Что поделаешь, Петенька, – вздохнула Люся. – Мы с вами та самая печень Прометея, которую клюют. Надо терпеть.
– Вот вы и терпите! – огрызнулся я. – У вас такая должность – терпеть. А я не буду.
Даров лежал в палате сморщенный, как спустившийся воздушный шарик. Он выслушал наши новости и спросил, кого назначили режиссером.
– Тишу, – сказала Морошкина.
– Тишу?! – взметнулся Даров. Он начал быстро надуваться, морщины исчезли с лица, а само лицо окрасилось в
– Он не мерзавец, Андрей Андреевич, – тихо сказала Морошкина.
– Прекрасно! Он не мерзавец, а просто лодырь, каких не видел свет. Для него служение людям – такая же недоступная идея, как для меня физические изыскания этого юноши, – ткнул в меня пальцем Даров. Я слушал и удивлялся такому предынфарктному состоянию. По моим понятиям, Даров уже наговорил на два инфаркта.
– Тиша – это кто? – спросил я.
– Тиша есть Тиша, – сказала Люся. – Вы еще будете иметь счастье.
Я так и не понял, что это за Тиша. То ли звали его Тихон, то ли фамилия его была Тихонов.
– Возьмите, юноша, иголку… Да-да, иголку! – сказал Даров. – И колите этого Тишу в одно место, чтобы он не спал. Чтобы он хотя бы изредка просыпался!
Морошкина получила свои ЦУ и убежала, извинившись. Я нарочно остался. Мне хотелось поговорить со стариком начистоту.
– Андрей Андреевич, у меня чего-то муторно на душе от Прометея, – признался я.
Даров встрепенулся и метнул в меня настороженный взгляд.
– Творческий кризис? – спросил он.
– Понимаете, какая штука… – начал объяснять я, еще не зная, как я буду это делать. – Люди, действительно, были могучие. Все эти Прометеи науки. Может быть, они не думали о славе и почестях. Но потом объективно получилось, что они служили человечеству. А человечество постфактум их славит…
– Ну-ну! – оживился Даров. – Это интересно.
– Так вот. Я подумал о том, что говорить о Прометеях имеют право не все. Далеко даже не все. Я, например, не имею такого права. Я не сгораю в этом огне и не отдаю себя людям. Я спекулянт.
– Нонсенс! – закричал Даров таким фальцетом, что больной на соседней койке вздрогнул под одеялом. – Скажите, юноша, мне вот что. Вы преклоняетесь перед Прометеями, о которых пишете?
– Перед старыми? – уточнил я.
– Да.
– Безусловно.
– Значит, вы пишете о них честно. В меру своих способностей, но честно. Нужно ли о них рассказывать? – продолжал вслух размышлять Даров. – Да, нужно. Потому что необходимо иметь высокие критерии жизни. Вы понимаете? Критерии человеческого существования.
– Понимаю – сказал я. – А нынешние Прометеи?
– Юноша! – воскликнул Даров. Ваше счастье, что вы пишете сценарии об исторических Прометеях. Вот и пишите о них, не жалейте красок. Дайте зрителю понять, что это были за люди. А наш Прометей пусть потом выступает. Пусть выступает. Вам-то что?
– В чем же тогда смысл передачи?
– Умный поймет, – загадочно сказал Даров и скрестил на одеяле руки.
– А
– Дурак тоже поймет, но по-другому, – засмеялся Даров.
Больной на соседней койке выполз из-под одеяла и оказался коротко стриженным человеком с большими ушами. Он посмотрел на нас немигающим взглядом и сказал:
– У нас один деятель тоже ушел с повышением. На двести сорок.
Даров засмеялся еще громче. Я вопросительно посмотрел на большеухого. Он перехватил мой взгляд и просигналил мимикой, что понял весь наш подтекст.
– Материальное стимулирование, – сказал он, потом расхохотался крупным отрывистым хохотом и снова завернулся в одеяло, продолжая похохатывать уже внутри. Я ничего не понял.
Даров внезапно прекратил смеяться и посмотрел на меня страдальчески.
– Вот, – сказал он. – А вы говорите!
Пришла медсестра и выгнала меня. Даров на прощанье подал мне руку и еще раз напомнил, чтобы я не слезал с Тиши, иначе будет провал.
Пришлось познакомиться с Тишей. Я его себе уже немного представлял, и Тиша оправдал мои ожидания. Это был верзила с двойным подбородком и белыми полуприкрытыми ресницами. Он был похож на сома. Глаза у него тоже были белые, но это мне удалось установить не сразу. Тиша все время как бы спал.
– Какую берем темку? – спросил он, не просыпаясь.
– Микробиология, – сказал я устало.
– Пусть, – прошептал Тиша и прекратил общение.
Я позвонил в институт микробиологии, и мне выдали следующего Прометея. Он оказался женщиной. Это было для меня неожиданностью. И для главного редактора тоже. Как только Севро об этом узнал, он немедленно меня вызвал.
– Петр Николаевич, не будет ли в данной ситуации элемента комизма? – спросил Севро довольно витиевато.
– А что? – не понял я.
– Мы создаем образ, Прометей нашего века. И вдруг женщина… Я совсем не против женщин, но часть телезрителей может воспринять женщину неправильно.
– Как это можно воспринять женщину неправильно? – удивился я.
– Двусмыслица. Понимаете?… Отдавание себя и тому подобные иносказания…
– Елки-палки! – не выдержал я. – Мы что, таких телезрителей тоже должны принимать во внимание?
– Мы должны принимать во внимание всех, – скорбно сказал Севро.
– Антонину Васильевну выдвинул ученый совет, – сказал я.
– Ах вот как! – воскликнул Севро. – Это меняет дело. Тогда постарайтесь в сценарии тактично обойти вопрос об отдавании. Вы поняли?
Я все понял. Между прочим, с некоторых пор я уже тактично обходил этот вопрос.
Профессора звали Антонина Васильевна Рязанцева. Представьте себе пожилую учительницу гимназии конца прошлого века. Очень подтянутую и никогда не повышающую голоса. С первых же слов я понял, что у этой женщины стальной характер. Особенно если учесть, что она вышла ко мне из своей лаборатории, на дверях которой имелась табличка: «Лаборатория особо опасных инфекций». Неудивительно, что меня туда не пустили.