Дитя Ковчега
Шрифт:
Фиалка покраснела и прошептала:
– Мой человек-обезьяна, Тобиас! Я люблю тебя, несмотря ни на что!
Снаружи рванула одинокая серебряная шутиха.
Взрыв музыки пробудил нас от последовавшего нежного забытья.
– Нужно идти, – бросила Фиалка, беспокойно оглядываясь.
– Почему?
– Мой отец, – бросила она.
– А что с ним?
– Он хочет сделать из тебя чучело, – мрачно отрезала она.
По мне прокатилась холодная волна тошноты. Какой же я глупец – я и не подозревал. Впрочем, я и возгордился: Пастор Фелпс всегда учил меня хорошо думать о людях. Все эти мерки – ну конечно!
Только
– Быстро! – сказала Фиалка, высморкалась и со скрипом поднялась. – Нам нужно бежать отсюда!
Выглянув из-за двери дамской комнаты, мы увидели прелюбопытную процессию господ и дам, круживших по бальной зале вслед за Чарлзом Дарвином и доктором Айвенго Скрэби.
– Найдите это существо, Фелпса! – вопил Скрэби. – Схватите его, быстро! И скрутите!
– АААА! – хором орут близнецы. Последняя бутылка «Перье» выскальзывает из руки Оскара Джека и разбивается. Кричит Эбби. Роз и Бланш распростерлись на императорской кровати – четыре ноги задраны вверх.
Это взаправду!
– Тужьтесь!
– Я вижу макушки! – вопит Эбби. – Толкайте!
– AAA! – орет Роз.
– ООО! – воет Бланш.
– ИИИИИИ! – визжат близняшки вместе. И раз, два – вот они.
– Господи! – выдыхает Оскар Джек. Хоть он и тронут до слез наблюдаемым историческим событием – не чем иным, как возрождением Homo Britannicus, – все же ему хватает холодного профессионализма, чтобы проверить: запись идет на камеру. И в будущем ему, само собой, достанется премия Британской киноакадемии [142] за этот материал.
142
Имеется в виду ежегодная премия, присуждаемая Британской академией кино– и телеискусства (BAFTA).
Но что происходит? Почему Роз и Бланш все еще орут?
– АААА!
Вопль такой громкий, что заглушает даже здоровый крик двух оставленных без внимания младенцев, вертящихся на кровати.
– Тужьтесь! – голосит Эбби.
Три! Нет! Боже! Четыре!
Две пары близнецов!
– Эй! – шепчет, еле дыша, Роз, глядя на извивающихся тварей. – Целый помет!
– Мы сделали это! – стонет Бланш, задыхаясь и смеясь одновременно.
Четверо взрослых вместе пялятся на четырех младенцев.
– Смотрите! – выдыхает Эбби. – Не может быть!
Они смотрят. У крошек семейные ступни – больше смахивающие на ладошки. Глубоко и близко посаженные глаза. Густой пушок рыжих волос.
Но – внизу – о БОЖЕ!
– Вы видите то же, что и я? – Эбби сглатывает. Они всматриваются. Переглядываются. И пялятся снова. Да. Видят.
– Несомненно, атавизм, – бормочет Оскар Джек.
Фиалка ринулась за колонну, таща меня к Акробатке, которая возникла из дамской комнаты, дабы вернуться к своим актерским обязанностям. Пока моя матушка взбиралась по туше слона и, разместившись на его еще дымящемся черепе, жонглировала персиками, нам с легкостью удалось улучить момент, незаметно вернуться в дамскую комнату и украсть мартышку-джентльмена. Призрачная фигура в юбках, материализовавшаяся подле Фиалки («Моя покойная матушка», – торопливо объяснила та), посоветовала нам сохранять спокойствие:
– Несите
Так что мы с Фиалкой взяли по волосатой руке и поволокли моего отца, все еще прибитого к деревянному постаменту, из дамской комнаты.
В бальной зале Акробатка по-прежнему целиком отдавалась представлению. С пронзительным кличем она пронеслась вприпрыжку по голове слона, совершила неожиданный кувырок и заплясала неистовую и опасную джигу, выстукивая ритм маленькими пуантами и с криком разбрасывая фонтаны клубники из корзины на головы честного сборища.
В жизни не видел отвлекающего маневра лучше этого. Под ливнем клубники женщины завопили: их платья все больше заливал красный сок, будто среди собравшихся разразилась кровавая бойня. Мы получили надежное прикрытие, чтобы протащить мартышку-джентльмена через всю залу в дверь, которую придержал для нас Кабийо, и бежать через дворцовую кухню.
– Сюда! – закричал шеф-повар, жестом призывая следовать за ним – мимо дымящихся кастрюль и сковород, мимо суетящихся поваров, сквозь облачка мороженого сахара. Мы с Фиалкой запыхались и были совсем растрепаны. Я все время путался в слишком длинных брюках; волосы мисс Скрэби выбились из-под булавок и теперь падали на лицо. Ее платье было явно не предназначено для гонок; тем не менее мы как-то добрели до задней двери кухни и выбежали в ночь.
– Всего наилушшего! – прокричал нам вслед Кабийо, пока мы тормозили кэб и запихивали внутрь мартышку-джентльмена. – Не сабывайте, с вами благословение Жак-Ива Кабийо!
Когда извозчик тронулся, я взял Фиалку за руку:
– Если я – Адам, – спросил я, – ты будешь моей Евой?
– Да, – выдохнула она. – Да, мой дорогой Тобиас! Буду! Буду! Буду!
Норман все еще помогал мне сморкаться в салфетку с Микки Маусом, когда у него зазвонил мобильник. Заткнув пальцем ухо, он удалился в угол.
– ЧТО? – послушав с минуту, заорал Норман. – Нет! Еще раз, четко… Нет. Эбби! Ты шутишь! Эбби, скажи, что ты шутишь, твою мать! – Он запрыгал на месте. Потом глянул на меня, ухмыляясь во весь рот и свободной рукой тыча в трубку. И наконец выдал: – Да, сейчас передам. Летим. – Он с лязгом захлопнул мобильник и сунул его в карман. – Лучше присядь, дружище! – крикнул он мне. Голос его сбивался от избытка эмоций. – Это самое большое потрясение за твою жизнь.
– Я думал, оно только что было, – пробормотал я. Мне все это не нравилось. Мой бесценный мартышка-джентльмен только что развеялся дымом. Этого что, мало за один вечер? И за всю жизнь? – Что там? – спросил я, с опаской приближаясь к Норману.
– Мои поздравления! – выпалил он. Лицо его вдруг сморщилось, и он разрыдался. Я вручил ему салфетку с Микки Маусом. Слишком много пива, подумал я, когда он сгреб меня в свои медвежьи объятия. В этом его проблема. – Просто не верится, черт возьми! – прошептал он, сжимая меня крепче.
– Хватит, Норман! – буркнул я, пытаясь его стряхнуть. Но он повис на мне, как тяжелый рюкзак. – Ну, ты скажешь или нет?
– Ты отец четверых, приятель! А я, нахер, дед! Без шуток! И на этом он от избытка чувств от меня отвалился.