Дитя лета
Шрифт:
Но к тому моменту, как она попала в Кейп-Хок, эта вера сильно пошатнулась. В том-то и заключалась беда Лаэма, подумала она, что он был одним из первых, с кем она познакомилась по приезде в маленький рыбацкий поселок в глухом краю Новой Шотландии на далеком северном побережье.
Она закрыла глаза и погрузилась в воспоминания о том, что случилось девять лет назад. Ребенок вот-вот должен был появиться на свет, и она с трудом передвигалась. Но думала только о том, чтобы оказаться подальше оттуда – в новом месте, в новом доме, который был ей вовсе не по карману; она вспомнила, как ехала в своей разбитой колымаге, которой требовалось менять все четыре
– Причина совсем иная, верите? – сказала она, открывая глаза и глядя на него.
– Причина чего?
Что с тех пор я всегда сожалела об этом. – Она сделала паузу, обдумывая, как бы точнее сформулировать мысль. – С тех пор, как мы встретились и вы делали то, что делали.
– Но почему? Почему вы жалели об этом?
– Потому что я…. – Она запнулась, отвернулась и поглядела в окно – на широкое голубое пространство океана, на кружащих над водой чаек, на далекую зыбь, которая вполне могла быть фонтаном над спиной кита. – … Я не очень хорошо обращаюсь с вами. Во всяком случае, недостаточно хорошо.
– Вы обращаетесь со мной прекрасно, – сказал он.
– Нет. Я знаю, что нет.
Несколько минут они ехали молча. Она была благодарна, что он не стал возражать. Одним из его качеств, на которые всегда можно было рассчитывать, была его честность. Он не старался приукрасить ситуацию. И не стал бы убеждать ее в чем-то, что означало бы неправду.
Она снова взглянула на него. Отчего ее сегодня одолело косноязычие? Ведь она хотела сказать «Я могла бы обходиться с вами» прекрасно, но вы заслуживаете гораздо большего. Вы всегда были исключительны, с того дня, как мы встретились. Роуз просто обожает вас». Но она не могла этого произнести вслух и никогда не отважилась бы на это.
А потому сказала просто:
– Спасибо, Лаэм, что взялись меня подвезти.
Он ничего не ответил, но она видела, как он улыбнулся. И еще больше прибавил скорость.
Глава 11
Старая кирпичная больница была расположена на вершине горы над гаванью Мельбурна. Рядом с ней высился мемориал Первой мировой войны – гранитная плита, доставленная из каменоломен Куинспорт.
В этой больнице родился Лаэм и почти все его братья. Лаэм помнил, как приезжал сюда забирать домой Коннора – тому исполнилось всего три дня.
Пока мама и малыш готовились к выписке, отец повел его к озеру у подножия высокого монумента и рассказал ему, как их прадед сражался в годы Первой мировой. Лаэм помнил, как он держал отца за руку и слушал. Прадеда тяжело ранили, а многих солдат убили у него на глазах.
Лаэма так поразила история о тяжелом ранении деда, что он расплакался, – несмотря на то что у него родился братишка и мама возвращалась домой.
– Есть вещи, за которые стоит бороться, – сказал тогда отец, беря его на руки.
Все это Лаэм вспомнил теперь, припарковав машину и направляясь с Лили к хорошо знакомому зданию. За долгие годы ему частенько доводилось бывать здесь. Здесь ему делали первую операцию руки; сюда же доставили тело погибшего Коннора. И Роуз он тоже навещал здесь не однажды. Так что обоих – и Лили, и Лаэма – здесь хорошо знали, поэтому они миновали портье и прошли прямо на третий этаж, в детское кардиологическое отделение.
Лили вела себя предельно сдержанно, контролируя
Когда дверца лифта открылась, Лили ловко протиснулась сквозь толпу; Лаэм не отставал. В лифте он сумел разглядеть всех пассажиров и каждому из них посочувствовать в душе. Лили даже не заметила, что он следует за ней по пятам. Она направилась прямо к звуковому регистратору на стене возле входа в детскую кардиологию и назвала свое имя.
– Я приехала к своей дочери, Роуз Мэлоун, – сказала она.
– Сейчас к вам выйдут и проводят, – протрещал в ответ бесплотный голос.
В комнате ожидания было единственное окно с видом на памятник и бассейн. Несколько зеленых кресел были развернуты к телевизору, где начиналось ток-шоу. Передача, независимо от ее конкретного содержания, предстояла шумная, потому что оглушительно звучала дорожка с записью смеха за кадром. Лаэм выключил телевизор.
Лили по-прежнему стояла возле входа в отделение и ждала, когда ей откроют.
– Почему вы не присядете? – спросил он.
– Мне удобно, – ответила она, взглянув на него через плечо. – Как вы думаете, она здесь? Мне только что пришло в голову, что ее могли доставить через приемное отделение скорой помощи. Может быть, стоило начать с него?
– Наверное, тогда сестра сообщила бы вам об этом, как только вы представились, – сказал Лаэм. Она продолжала смотреть на него, отвернувшись от двери. Цвет ее глаз был где-то между серо-зеленым и серо-голубым. Этот цвет напомнил ему большую голубую цаплю, которая жила у него в пруду. Он видел ее каждое утро с момента восхода. У Лили были такие же спокойные, серьезные глаза, как у голубой цапли, и такие же красивые, с той разницей, что в них сквозила глубокая тревога, поэтому он попытался смягчить это состояние ободряющей улыбкой.
– Лаэм, вы можете не ждать, – сказала Лили. – Я понимаю, вам хочется удостовериться в том, что с Роуз все хорошо. Но после этого поезжайте, вам же нужно еще вернуть автомобиль его владельцу .
– Да, конечно, – ответил тот. – И я обязательно это сделаю. Но позвольте я еще ненадолго останусь. Только чтобы узнать, как она себя чувствует.
– Ну хорошо, – согласилась Лили. – Почему они так долго не открывают?
– Прошла всего минута.
– Но это же так много!
Это был первый признак того, что она была далеко не столь спокойной, какой казалась внешне. Голос ее надломился, и лицо исказилось.
Лаэм подошел к стене и нажал кнопку вызова.
– Слушаю вас, – раздался голос.
– Нам нужно повидать Роуз Мэлоун.
– Я знаю. К вам сейчас подойдут…
– Послушайте, – сказал он голосом ученого-ихтиолога, специалиста по акулам; этот голос заставлял людей трепетать; этим же голосом он беседовал с Оттавой и Вашингтоном на предмет передачи научных данных, с Гарвардом и другими университетами Канады и США о доступе к их фондам. – Это срочно. Здесь находится мать Роуз Мэлоун, девочки, которая была доставлена в больницу на борту вертолета прямо с празднования своего девятилетия, и матери нужно немедленно повидаться с ней – вы меня поняли?