Дитя любви
Шрифт:
Ах, Ник, Ник! Как хорошо ей знакомо это выражение, это лицо, такое родное, любимое, дорогое… Сердце ее болезненно сжалось.
– Уходи, – проговорила она сквозь сжатые губы и уже повернулась, чтобы отойти.
– Только с тобой. На этот раз только с тобой. – И он схватил ее за руку выше локтя. Невольно взглянув вниз, она заметила его загар, который выглядел еще темнее на фоне ее белой кожи и крахмальной манжеты его рубашки, черные волоски на запястье, дорогие золотые часы. Сильная, горячая, с чуть грубоватой ладонью рука властно держала ее так, словно он имел все права на это. О, как бы она хотела, чтобы так и было!
– Пожалуйста,
– Не могу. – И рот его искривила горькая улыбка, которую он пытался сдержать раньше. – Мне кажется, и ты не хочешь этого. Хоть раз скажи правду, Магдалена. Ты действительно хочешь, чтобы я уехал? – Он разжал пальцы, и теперь они почти ласкали ее. В этот момент она вырвала руку.
– Да, – ответила она тихо, но с холодной твердой решимостью. – Ты осложняешь жизнь, а мне этого совсем не надо.
Ник неожиданно рассмеялся.
– Знаешь, а ведь и ты не делаешь мою легче!
– Значит, сделай так, чтобы было лучше для нас обоих, оставь меня в покое.
Но, несмотря на такой ответ, он вновь поймал ее руку и, сплетя ее пальцы со своими, повел к танцплощадке, на ходу похлопав пианиста по плечу.
– Черт возьми, Ник, отпусти! – яростным шепотом проговорила она, когда они достигли площадки и он повернул ее к себе, все еще держа за руку. Оказавшись в гуще танцующих и заметив, что многие уже посматривают в их сторону, она широко улыбнулась, понимая, что улыбка эта не введет в заблуждение Ника: ведь как никто другой он умел читать по ее глазам.
– Не ругайся, Магдалена, – нежно упрекнул он, как только зазвучала новая мелодия. Затем он обнял ее и начал танцевать.
«…Где мы бродили под дождем и где когда-то так смеялись…» – чуть слышно напевал он ей в ухо. И почувствовав, как земля уплывает из-под ног, она положила голову ему на плечо.
Как давно она не слышала эту песню, целых двенадцать лет! Иногда, когда она ехала в автомобиле, мелодия звучала по радио, но она тут же просила выключить приемник, потому что песня рождала в душе невыносимую боль, рождала столько воспоминаний… Прекрасных и в то же время мучительных. От них разрывалось сердце. И он знал это. Знал, черт возьми, и намеренно заказал эту песню, понимая, что она вспомнит то, о чем хотела забыть.
Нику всегда нравилась эта песня, как он говорил, под нее он думал о ней и называл ее «ее песней».
Мелодия обволакивала, унося в прошлое, руки его все крепче прижимали Мэгги к себе, и она, не соображая, что делает, обняла его за шею. Забыв обо всем на свете, она медленно кружилась в его объятиях. Уже было поздно что-либо предпринимать, она боялась, что, сделав попытку освободиться – ас Ником это вряд ли будет возможно, – она лишь больше привлечет к себе внимание.
Все же она попыталась хоть чуть-чуть отстраниться от него, но напрасно – он плотно прижимал ее к себе. Повернув голову, она посмотрела на него испепеляющим взглядом, в ответ он лишь подмигнул ей и блаженно улыбнулся. Никакой совести. Мэгги ничего не оставалось, как продолжать танцевать. Господи, повторяла она, хоть бы Лайл не видел.
Ник никогда не умел танцевать, единственное, на что он был способен, это топтаться почти на одном месте, делая два шага в сторону, и потом, повернувшись, еще два шага, вот и все. Но
«…Ты, моя кареглазая…» – прошептали его губы вслед за песней, а руки сжали ее еще крепче, и, сделав неуклюжий поворот, он вновь произнес эти слова.
Как Мэгги ни старалась, она больше не могла сопротивляться нахлынувшим воспоминаниям. Банкетный зал исчез, и они вновь танцевали на весеннем балу в ее школе. Они проникли туда тайком, потому что билеты по двадцать пять долларов были для них так же недосягаемы, как бриллианты сказочного магараджи. Ей было тогда шестнадцать, ему – восемнадцать. Она надела белое платье с пышными воздушными юбками, в волосах – серебряный цветок, все – благодаря воровскому искусству Ника. Сам он явился в черном смокинге, одолженном у приятеля, владельца похоронного бюро. Ник был так красив, что от одного взгляда на него у н»е начинало бешено колотиться сердце, а когда он пригласил ее танцевать, она задрожала. И это происходило в то время, когда он относился к ней, как к любимой, но маленькой и бесполой сестренке. Ей казалось, что он совершенно не замечает, как она сходит по netoy с ума, вернее, не замечал до того самого вечера.
Этот волшебный вечер она запомнила на всю жизнь. Прощаясь с ней у дома, он поцеловал ее в губы, и это прикосновение еще долго заставляло учащенно биться ее сердце и мечтать о том, что казалось тогда несбыточным.
– Ты помнишь школьный бал, Магдалена? – прошептал Ник. Ее удивило, и в то же время она приняла как должное, что думали они об одном и том же. С Ником всегда так было. Он почти мгновенно угадывал ее мысли.
Закрыв глаза, она молча положила голову ему на плечо.
Так они и закончили этот танец.
Музыка стихла, но она не заметила этого и открыла глаза, когда почувствовала, что Ник, по-прежнему держа ее за талию, слегка отстранился. Все еще находясь в каком-то полусне, она растерянно заморгала, а он лишь улыбался, глядя ей в глаза.
Люди вокруг открыто смотрели на них. Поймав на себе несколько удивленных взглядов, Мэгги покраснела, затем ее охватила паника. О Господи, только бы не видел Лайл…
– Не подходи ко мне больше, – с трудом проговорила она, сбросив его руки, и, повернувшись к нему спиной и улыбаясь светской улыбкой, направилась к краю танцплощадки. Ник шел следом за ней, она даже ощущала на себе его неотступный взгляд. Пианист заиграл следующую мелодию, и все снова начали танцевать, не обращая на них внимания. Только бы ей уйти от него, тогда Лайл ничего не узнает. Выйдя за пределы танцплощадки, она повернулась к Нику.
То, как она смотрела в его дразнящие каре-зеленые глаза, заставило бы отступиться любого, но Ник, зная ее неуравновешенный характер, лишь спокойно сложил на груди руки и приготовился к атаке.
– Мэгги! – От этого ледяного голоса, раздавшегося за спиной, она вздрогнула и испуганно обернулась. Посмотрев в лицо Лайла, она сразу поняла, что он видел, как она танцевала с Ником. Гнев тотчас пропал, и его место занял ужас, заполнивший все ее сознание. Возвращая к реальности, железные пальцы сдавили локоть, и от страха на ее коже выступили мурашки.