Дитя мрака

Рослунд Андерс

Женщина с объеденным лицом. У нее должно быть имя. Она должна быть кем-то.

— Мы не знаем. Пока. Не знаем, кто она была.

Вздох.

Огестама мало волновала манера Гренса вздыхать и вносить поправки.

Вздоха для него было недостаточно, чтобы обозначить разницу между кто она и кто она была.

— Когда? Когда мы будем это знать?

Эверт Гренс слегка наклонился вперед, словно желая подчеркнуть важность своих слов:

— Думаем узнать к вечеру. Кинолог говорит, что собака учуяла на месте слишком много запахов и потеряла след в туннеле,

метров через пятьдесят. На одном из этих чертовых перекрестков, где встречаются и соединяются разные системы туннелей. Но собака нашла там множество предметов, которые сейчас изучает Крантц и которые могут иметь отношение к трупу. — Он посмотрел на Огестама и еще сильнее наклонился вперед. — Кроме того… — Он повернулся к Свену. — Свен видел ее раньше.

Свен Сундквист развел руками:

— Я видел ее лицо и уверен, оно мне знакомо. Возможно… возможно, я даже говорил с ней.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Просто у меня такое ощущение. Ты ведь знаешь, как это бывает. Множество людей… знаешь только одно: они тебе знакомы. Но не знаешь ни кто, ни почему, ни откуда. — Он посмотрел на свои часы: — Прошло почти четыре часа с тех пор, как я стоял возле койки в больнице Святого Георгия. И все это время я думал о ней. Мы точно встречались.

Ларс Огестам кивнул. С ним было так же. Проработав несколько лет в прокуратуре, он уже смешивал давние и недавние впечатления, здоровался в городе с людьми, которые, вне всякого сомнения, сидели перед ним на судебных разбирательствах, но зачастую не помнил ни имен, ни обстоятельств. Это были потерпевшие, или свидетели, или присяжные, и его действия, вероятно, каким-то образом отразились на их жизнях, опять-таки безымянных.

Прокурор снова посмотрел на часы. Еще пятнадцать минут. Он поблагодарил, поднялся и вышел.

Поэтому он не слышал, как зазвонил телефон и как чертыхнулся Эверт Гренс, отчаянно стараясь не смотреть на аппарат.

— Третий раз! Ну что это такое? Третий раз коммутатор пропускает звонок, хотя я заблокировал вход.

Телефон продолжал упорно звонить. Херманссон и Свен Сундквист считали сигналы, разбирая перед уходом свои записи.

Звонки не прекращались.

Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь…

Гренс хлопнул ладонью по столу и снял трубку.

Возможно, дело в том, как он молчал. Человек на другом конце провода говорил уже несколько минут, а он не отвечал ни слова.

А возможно, в том, как он положил трубку, глядя в пространство перед собой, и вышел из кабинета, по-прежнему молча.

Херманссон и Свен Сундквист переглянулись, как переглядываются люди, угадывая, что произошло нечто очень серьезное, безмолвное и покуда им непонятное.

Он словно бы отключился, молча, без единого слова и жеста.

Свен Сундквист отложил блокнот и пачку бумаг на диван и выбежал следом. Спина Эверта мелькнула в коридоре и исчезла в его, Свена, собственном кабинете.

Комиссар сидел за столом, все так же глядя в пространство перед собой.

Свен Сундквист вошел

к себе, чувствуя, что он здесь лишний. Странное чувство, будто кабинет вдруг стал чужим.

— Эверт?

Свен хотел расшевелить его, взять за плечи, обнять. Но с Эвертом Гренсом так нельзя. Нельзя, и всё.

— Эверт… как там?

Двенадцать лет. За годы работы Свен сблизился с Гренсом, насколько это было возможно. Случалось, Эверт приоткрывал ему свою личную жизнь, намеками, из своего рода солидарности.

Но никогда еще Свен не видел своего начальника таким.

— Эверт, я сейчас уйду. Оставлю тебя в покое. Если что — я в твоем кабинете.

Эверт Гренс не умел шептать. И все же, когда Свен был уже в коридоре, прошептал:

— Обследование.

Свен Сундквист замер. В двух, может, в трех метрах от двери. Глухие звуки, похожие на слова, — неужели они донеслись из кабинета?

— Обследование Анни. Они дадут ей наркоз. Как обычно.

Свен не шевелился, опасаясь, что остатки Эвертова голоса пропадут, если встретятся с посторонним звуком.

— Кажется, все насмарку.

*

Эверт Гренс неподвижно сидел в машине. Нужно торопиться, а он не вставил ключ в зажигание, не отпустил ручной тормоз и не взялся за руль.

Двадцать семь лет назад она упала головой под колеса его машины.

В гараже полицейского управления было темно и тихо. Группа из шести-семи коллег, пешком направлявшаяся к лифту, не видела комиссара, закрывшего лицо ладонями.

Сегодня его впервые не будет рядом с ней во время обследования.

Он прислонился к окну, висок коснулся холодного стекла.

Все эти долгие годы, а в итоге речь идет об одном-двух паршивых мгновениях.

Можно все делать правильно. Это не имеет значения. Жизнь пролетает за несколько считаных секунд.

И если ошибиться в эти окаянные секунды, все остальное как бы и не существовало.

— Ты же знаешь, обследование необходимо, Эверт.

— Я не понимаю.

— Ты знаешь.

— О чем ты?

— Я не могу повторять по сто раз.

— Можешь, пока я не пойму.

— Это единственный способ, Эверт. Когда нужно поставить диагноз пациенту, живущему растительной жизнью.

Больше он ничего не помнил из разговора. В первый раз молчал. Потом доктор позвонил снова, и они разговаривали целых десять минут, но Эверт ничего не смог бы повторить.

Только это. Единственную формулировку.

Пациент, живущий растительной жизнью.

И все-таки она жива! Анни жила в санатории после нескольких лет, заполненных операциями. Он сам носил ее вверх по лестнице, и она в первый же вечер ждала его в инвалидном кресле и ворковала, он воспринимал эти звуки как смех. У нее было много красивых платьев, и она всегда была аккуратно причесана, и каждый раз они молча сидели рядом у окна и следили за кораблями, скользящими по воде. Черт побери, она жива!