Дитя ночи
Шрифт:
— Когда-то он был нужен, Севатарион, — обратился я резким от гнева голосом. Он оглянулся через плечо, улыбка вернулась. — Была причина, по которой тогда мы были более значимы, чем сейчас.
— Избавь меня от приступов ностальгии, — сказал он, закатив глаза.
Это произошло прежде, чем мысль сформировалась в моем разуме, прежде чем я даже смог осознать, что утратил контроль.
— Ты убил нас, — прорычал я.
Я оскалился, и по черепу поползли разряды молнии. Зубья цепного оружия продолжали вращаться, но мой разум окутал конечности Севатара, сжимая и сдавливая их. Я не думал ни о том, зачем это делаю, ни о запрещающем указе.
— Ты уничтожаешь наш Легион, — я впечатал его голову в железный трон одной только мыслью. Сервомеханизмы выли, пока он боролся со мной. — Ты и твой отравленный мир…
Вспышка. Неровный несвет. Мысленное пламя. Агония.
Я отшатнулся, изо рта хлынула кровь, забрызгивая доспех и пустые, обнаженные руки. Единственное о чем я смог подумать, что теперь они и в самом деле отмечены кровью. В голове кружились образы и воспоминания, которые мне не принадлежали.
Севатар не поднялся. Он сидел на троне примарха, тяжело дыша, его глаза уставились на пустое место, где, как мне казалось, я схватил его.
— Уходи, — прохрипел он.
— Севатарион… — начал я, глотая воздух сквозь свертывающуюся во рту кровь.
— Прочь с глаз моих!
Я несколько секунд осторожно разглядывал его, затем повернулся и вышел из тронного зала.
Я снова смотрю на своего мрачного палача. Его доспех покрылся инеем. Он видел мое прошлое один миг, но за это время я показал ему каждое мгновение своей жизни — со дня, когда Легион пришел за мной до действий, которые привели меня обратно во тьму под поверхностью Терры. В единственный дом, который у меня когда-либо был.
Я позволяю ему прийти
— Я знал, что ты придешь. В конце ко всем приходит наказание, кузен.
Я выдыхаю, затем втягиваю воздух. Я уверен, что этот вдох будет последним для меня. У него вкус сырости и крови, и мира, который никогда не знал света дня. На миг я задумываюсь, какой грех привел меня к концу. Была ли это Никея и тот факт, что продолжал свободно пользоваться своими дарами? Или же это из-за крови, что течет в моих жилах, может деяния моего Легиона, наконец, перешли границы имперской терпимости? Или, в конце концов, наступила новая эпоха, в которой человечество больше не нуждается в чудовищах и героях?
Я отбрасываю эти мысли. Причина не имеет значения, только следствие.
— Все-таки я попрошу тебя еще об одном, — говорю я стоящему надо мной воину. — Я хотел бы в последний раз увидеть свет солнца.
И тогда касаюсь его разума. До этого в его мозг проецировались мои мысли и воспоминания. Теперь я оцениваю его и смотрю его глазами. Я вижу висящий в пустоте Сол и рассеянный свет бесчисленных звезд за ним. Даже после тех унылых лет, что я провел в темноте, он все такой же прекрасный и ужасный, как прежде.
А затем я вижу причину, по которой он пришел за мной.
Я вижу предательство, нарушенные клятвы, смерти сынов от рук их отцов. Я вижу, чем стали теперь представления об Имперской Истине и свете.
Я выхожу из его разума. Он вздрагивает, а палец на спусковом крючке напрягается.
«Неужели это правда? Неужели к этому и в самом деле пришла галактика? И здесь в темноте, в сердце всего, чем я был и всего, чем стал, находится ответ, хохочущий мне в лицо сквозь заточенные зубы».
Космодесантник в сером доспехе долго смотрит на меня, а затем опускает пистолет.
— Я здесь не для того, чтобы судить тебя, Фел Жарост. Это право принадлежит другому.
Я киваю. Я знаю, почему он пришел за мной, и что ждет меня после этого момента. Я увидел это в его мыслях, словно последнюю шутку.
— Поднимись, — говорит он.