Дитя общины

Нушич Бранислав

Семинарист Тома свое дело сделал, семинарист Тома сошел со сцены. Он, бедняга, сейчас дует пехом, потому что, слушая трагедию злодея, истратил все свои деньги. Он возвращается, как блудный сын, к матери-семинарии, где собирается покаянно пасть на колени перед ректором и исповедаться в своих страданиях, в своем горьком разочаровании «узким поприщем с обширными возможностями, на котором сосредоточена вся жизнь человеческая». И в будущем, когда он станет священником, когда у него будет свой приход, как-нибудь зимним вечером, сидя у теплой печи, он расскажет своей

попадье, что жизнь человеческая – это вечная загадка.

Беззаботно сидевшая в экипаже Эльза не думала больше ни о Томе, ни даже о Неделько, который спал на ее коленях с такой спокойной совестью, будто и не он был причиной всех ночных недоразумений.

В экипаже появился новый пассажир. Низкорослый, коренастый господин, с узкими глазами, седыми усами и необычайно болтливый. Он сказал Эльзе, что служит в таможне и едет в Белград. Он слышал, что его хотят перевести в другое место, и решил воспротивиться этому. «Не хочу, – сказал он, – уезжать из того места, с которым свыкся и где обзавелся крепкими семейными и дружескими связями».

– Государству тоже нет расчета то и дело переводить нас с места на место, – пояснил таможенник. – Торговцы привыкли ко мне, а я к ним. Контрабандисты привыкли ко мне, и я привык к ним. Я знаю контрабандиста, а он – меня. Я знаю, что думает он, и он знает, что думаю я. Только все устроишь так, чтобы дело шло как по маслу и без забот, а государство тебя хлоп!… и переведет.

Говорливый спутник не умолкал ни на минуту. Когда Неделько захныкал, таможенник обратил внимание и на него, смерил младенца с головы до пяток и спросил:

– Килограммов десять?

Эльза изумилась, – она еще не знала способности таможенников на глаз прикидывать вес любого свертка.

– Вам не мешает его плач? – спросила Эльза.

– Нет, я люблю, когда дети плачут. У меня даже есть иголка, которую мне дала жена, и как только какая-нибудь женщина переходит границу с ребенком на руках, я кольну его, и ребенок орет как резаный.

– Ой! – вскрикнула Эльза, с удивлением глядя на странного человека, который колет детей.

– Подумаешь! – оправдывался он. – Пусть лучше плачет он, чем государство!

Так как Эльзе непонятно было, почему государство будет плакать, если этот человек не кольнет ребенка иголкой, он тут же объяснил:

– Однажды границу перешли три женщины с младенцами на руках. Я осматриваю их вещи, а они сели себе в уголок, расстегнули блузы и кормят детей. В каждом ребенке самое меньшее кило десять. А после слышу я, никакие это были не младенцы, каждая завернула в пеленки по десять кило табака! Ах так, говорю, и завел иголку. С той поры у меня появилось обыкновение всякого младенца укалывать. Своими глазами вижу: ребенок, не табак, но не плачет. Я подхожу к нему вроде по-отечески, говорю всякие ласковые слова, а сам иголкой его… Нечего ему молчать. Дал бог горло, пусть орет.

А раз зашла речь о детях, спутник заговорил и на эту тему.

– Первенец? – спросил таможенник Эльзу.

– Да, – ответила она.

– И без операции рожали?

Эльза

опять удивилась странному вопросу, но таможенник, который не всегда ждал ответов на свои вопросы, продолжал:

– Моя жена всегда рожает с операцией!

Это иностранное слово он произнес с какой-то гордостью, словно операция особая привилегия, которой бог отличает лишь избранных женщин.

Эльза не знала, что ей на это сказать, но он и не нуждался в этом.

– Странно, не живут у меня дети. Только первый, сын, слава богу, жив и здоров, вырос хорошо.

И на это Эльза ничего ему не сказала. Немного погодя он спросил ее:

– Чем занимается ваш муж?

– Я не замужем, – смущенно ответила Эльза.

– Вот как! Кто же тогда отец ребенка?

– Это тайна!

– Тайна? – серьезно переспросил таможенник, задумался и после долгого молчанья сказал как бы про себя: – Действительно странно, почти каждый третий ребенок – тайна.

Эльза не поняла, что он хотел сказать, но, как обычно, он быстро разрешил ее недоумение.

– Видите ли, – продолжал он, – мой ребенок, тот единственный, что выжил, ведь он тоже – тайна. И не простая тайна, а целый роман.

Он помолчал, размышляя, наверно, стоит ли поверять тайну, а потом решился и сказал:

– Я женился немолодым. У меня есть хороший друг, сосед, молодой человек, но уже женатый лет пять или шесть. Он и меня уговорил: «Давай, говорит, я тебя женю! Ты, говорит, ни во что не вмешивайся, я сам подберу тебе молодую!» Я ни во что не вмешивался, он нашел мне невесту, просватал ее и женил меня. На свадьбе у меня был старшим шафером, а жену нашел мне молодую и красивую, на двадцать один год моложе меня.

Мы и раньше дружно жили, – продолжал таможенник, – но с тех пор, как женились, совсем стали как родня, наши семьи так сжились, что нас теперь водой не разольешь. Приду к вечеру домой со службы, а мой сосед и старший шафер уж у меня. Говорит: «Моей хозяйки нет дома, я и подумал, где ж ей быть, как не у соседа!» Так же и я к нему ходил.

И самое лучшее – через год после моей женитьбы в наших семействах были прибавления. Его жена родила сына, а через три дня родила сына и моя. Того, что без операции и что жив до сих пор. У него это был третий ребенок, но первый мальчик, а у меня сразу мальчик родился. Радости не было конца. То у меня, то у него пьем за здоровье наших сыновей.

Договорились и крестить их вместе, а так как одна и та же повивальная бабка принимала у его и у моей жены, то на первой же неделе пришла эта бабка, взяла обоих младенцев и в церковь, а за ней мы, отцы. Его сын получил имя Милосав, а мой – Райко.

В тот день мы как следует напились и все время обнимались да чмокали друг друга.

Но не прошло и четырех месяцев, как его ребенок, Милосав, занемог, все дремал, дремал и помер. Жаль ему, да и мне, конечно, жаль.

А мой Райко здоровый, красивый и растет хорошо. Но стала мне бросаться в глаза одна странность – чем дальше, тем больше становится мой ребенок похож на старшего шафера. А на меня – нисколечко!