Дитя тьмы
Шрифт:
Раздался громкий вопль. Рагнарсон от неожиданности поперхнулся пивом, и жидкость потекла по его бороде. Вытерев выступившие слезы, он увидел в воздухе перед собой огромного филина. Он уже видел раньше эту птицу. Она служила посланцем Зиндаджиры Молчаливого — чародея, гораздо менее располагающего к себе, нежели Визигодред, который использует в качестве посыльного Марко.
— О горе нам, о горе! — возопил Насмешник. — Привет из преисподней! Лично я считаю, что из этого пернатого оратора получится преотличное рагу, а письмо, примотанное к ноге, сгодится в качестве растопки дров
— Тот карлик нам сейчас здорово пригодился бы, — сказал Рагнарсон. Он, как и Насмешник, проигнорировал послание.
— Это почему же?
— Он умеет говорить с филинами на их собственном языке.
— Это так же верно, как существование пернатой жабы.
— Шиллинг?
— Лично я, погруженный в печаль и пребывающий на грани нищеты, не могу принять пари, когда его предлагает друг Медведь, знаменитый тем, что делает ставки только в тех случаях, когда выигрыш ему обеспечен. Возьми письмо.
— Почему не ты?
— Лично я, являясь благородным хозяином, во-первых, не в ладах с грамотой, во-вторых, отошел от жизни авантюриста, и, в-третьих, оно меня не интересует.
— Вот и я такой же.
— В таком случае прирежь птицу.
— Думаю, что не стоит. Зиндаджира сделает рагу из нас. Даже не прирезав предварительно.
— Что ж, чему быть — того не миновать… Вперед! — Последнее слово Насмешник проорал изо всех сил.
Филин подпрыгнул от неожиданности, но не отступил.
— Угости его пивом, — сказал Рагнарсон.
— Э-э-э?
— Это явится проявлением гостеприимства. Разве не так? Пожалуй, сам он выпил чересчур много. В таком состоянии у него всегда начинает проявляться какое-то детское чувство юмора. Наверное, недаром существует старая поговорка: «Пьян, как хохочущий филин». Им овладело любопытство — захотелось немедленно проверить, насколько народная мудрость соответствует истине.
Насмешник поставил свою кружку перед птицей. Та выпила.
— Ну ладно. Посмотрим, чего хочет от нас Черная Рожа, — сказал Браги, снимая с ноги филина послание. — Хм-м… Ты не поверишь. Он говорит, что простит нам все наши долги и прегрешения — как будто таковые существуют, — если мы схватим для него женщину, именуемую Мгла. Старый негодяй никак не может успокоиться. Сколько лет он копал под Визигодреда? А теперь он хочет навредить, используя женщину.
— Угрозы? — нахмурился Насмешник.
— Ничего особенного. Какие-то намеки на то, что он не желает во что-то вмешиваться. В духе того, что передал Визигодред.
— Малодушный бездельник, ищущий убежища в подземных темных склепах, обжитых троглодитами. Лично мне — хватит! Оставьте несчастного, старого, жирного глупца мирно чахнуть.
Он, похоже, все больше и больше начал проникаться жалостью к себе. Из одного огромного карего глаза выкатилась слеза. Насмешник вытянул руку, положил ладонь на плечо Рагнарсона и сказал:
— Моя матушка, давным-давно покинувшая этот мир, любила напевать песню о бабочках и осенних паутинках. Хочу тебе ее спеть.
Он замычал, стараясь нащупать мелодию.
Рагнарсон помрачнел. Насмешник был сиротой. Он не знал ни отца, ни матери. Родителей заменял ему старый бродяга, с которым он путешествовал
Филин весьма критически отнесся к музыкальным упражнениям Насмешника. Он отвратительно завизжал, захлопал крыльями, взмыл в воздух и полетел на восток, закладывая пьяные виражи.
Немного позже появилась Непанта и развела по постелям угрюмых друзей, слабо представляющих себе свое будущее.
Глава 3
1002 год от основания Империи Ильказара
ДОЛГАЯ ДОРОГА ЗАКОВАННОГО В БРОНЮ УЧЕНИКА
Секретный прибор, тайный поклонник
Элана поднялась утром, беспокоясь о том, удалось ли Браги добраться до Насмешника целым и невредимым. В лесу скрывались беглецы из Итаскии. Банды бесчинствовали на Северной дороге. Некоторые затаили против него зло. Браги серьезно относился к своим полученным по Хартии обязанностям и железной рукой искоренял бандитизм. Многие разбойники могли попытаться ему отомстить.
Она подошла к комоду, в котором хранилась одежда, и извлекла оттуда шкатулку из слоновой кости размером с хлебный каравай. Какой-то искусный и добросовестный мастер потратил месяцы на то, чтобы нанести на поверхность шкатулки сложный орнамент. Работа была настолько тонкой, что рисунок был бы совершенно не заметен, если бы не серебряная инкрустация. Она не знала, что означает этот орнамент. Ее жизненный опыт не подсказывал, что бы это могло быть — простые черные и серебристые завитки, от долгого взгляда на которые начинала кружиться голова.
Ее имя и фамилия были вырезаны на крышке слоновой кости сложным шрифтом — алфавитом, ей незнакомым. Насмешник предположил, что это язык Эскалона — земли, лежащей так далеко на Востоке, что о ней знали лишь по слухам.
Элана не знала происхождения ларца. Ей было известно лишь то, что королевский курьер, развозящий дипломатическую почту между Итаскией и Ива Сколовдой, доставил его из столицы. Он получил его от друга, занимающего дипломатический пост в Либианнине, а тот, в свою очередь, от торговца из Форгреберга — города в Малых Королевствах. В Форгреберг же посылка поступила вместе с караваном с Востока. В пакете оказалось и письмо, разъясняющее назначение ларца. Почерк был ей не знаком. Непанта решила, что подарок прислал ее брат Турран.
Турран однажды покушался на честь Эланы. Она никогда не рассказывала об этом мужу.
Она провела указательным пальцем по выгравированным буквам, и крышка шкатулки поднялась. Внутри, на подушечке из небесно-голубого шелка, покоился огромный рубин в форме капли. Временами камень приобретал молочный оттенок, и в глубине клубящегося облачка вспыхивал огонек.
Это случалось тогда, когда ее семья подвергалась опасности. Яркость свечения указывала на степень серьезности угрозы. Она частенько сверялась с камнем, особенно когда Браги бывал в отъезде.