Дивен Стринг. Атомные ангелы
Шрифт:
— Недурно, — сказал он, рассматривая картину. — У этой Найберн есть стиль. Кстати, — добавил он, обсасывая свеженадкушенную верхушку, — твоё дело закрыто. И дело доктора Джихада тоже. Всё забрали под себя ребята из ФБР. И засекретили. Похоже, — добавил он, — там что-то такое, во что нам лучше не соваться. В общем, завтра заедешь в офис, подпишешь документы.
— Я знала, что этим кончится, — сказала Уисли.
Она затащила шефа на новую выставку знаменитой художницы совсем не для того, чтобы говорить с ним о делах. Просто ей хотелось показать этому грузному, грубоватому человеку другую часть вселенной: мир искусства, высокого
— Do sviazy! — раздалось над ухом.
Детектив Уисли обернулась и увидела доктора Гейдара Джихада, протягивающего руку.
Она пожала твёрдые пальцы, механически отметив про себя, что доктор начал поправляться: видимо, сказывалось усиленное питание, которым он стал злоупотреблять после избавления от чревомозга, контролировавшего его жизнь.
— Очень хорошо, что вы здесь, — сказал доктор, возбуждённо блестя глазами. — Я, собственно, хотел попрощаться.
— Вы уезжаете? — с печалью в голосе сказала Уисли. Несмотря на то, что доктор убил её папу-маму и Киссу Кукис, она испытывала к нему безотчётную симпатию: он чем-то напоминал ей отца в те ранние годы, когда он был не таким ответственным. Она искренне обрадовалась, когда с доктора сняли обвинения. К сожалению, они редко виделись: в последнее время у профессора завелись какие-то дела со спецслужбами.
— Да, уезжаю. Вот решил зайти. Не ожидал, что увижу вас всех сразу. Кстати, — обратил он внимание на картину, — интересное колористическое решение. Как называется это полотно?
— Это из католического цикла, — блеснула знаниями Уисли. — Кажется, "Мученичество святой Боэдромии".
— Грамотно всё нарисовано, — засвидетельствовал Носорог, доедая сигариллу. — Я видел что-то такое года три назад, когда мы искали того парня, Техасского Титькореза. Только он резал вдоль.
— Титьки, — механически поправила своего шефа Люси, — гендерно-шовинистическое слово. Лучше его не произносить.
— Вот новость, — вздохнул Носорог, — опять какие-то изменения. Титьки есть, а слова нету. Похоже, мне уже пора на свалку.
— Как я рада вас видеть, друзья, — зазвенел под потолком чистый голос Серамифы Найберн.
— Ох, — Носорог завертелся на месте, пытаясь найти источник голоса. — Вы где, мэм?
— Это микрофон, они тут везде, — рассмеялась Серафима. — Я еду по коридору. Меня везёт Биси. Я её очень люблю, — добавила она.
Люси вздохнула.
За последние полгода Серафима очень изменилась. Истинная внешность любимой дочери стала тяжёлым ударом по ранимой душе художницы. Пережив четырнадцать тяжелейших кризисов, пройдя через восемь попыток суицида, включая изощрённое самосожжение (Серафима облила себя соусом "Тысяча островов" и подожгла его при помощи увеличительного стекла), она всё-таки нашла в себе силы принять реальность и снова полюбить дочь.
Это радикально изменило её творчество. Отныне она рисовала совсем другие картины — исполненные величия и трагизма. Это были настоящие поэмы в красках. Критики сходили с ума, расточая комплименты. Особенно удачным оказался новый цикл — на религиозные темы. Художница впервые осмелилась изображать людей: пережитый травматический опыт излился в образах невероятной выразительности.
Позвякивающая коляска с художницей показалась в конце коридора. За спиной Серафимы можно было разглядеть изумрудно-зелёную гривку Биси.
Дочь Серафимы пока ещё не смогла стать настоящим невротиком, но уже
Радости добавляло и очередное повышение цен на плутоний. Американское правительство любезно согласилось скупать её плохие какашки для нужд атомной энергетики. Биси надеялась, что к совершеннолетию на её счету скопится сумма, достаточная для оплаты услуг самого лучшего психоаналитика Нью-Йорка.
Коляска Серафимы остановилась неподалёку от Иеремии, Люси и Гейдара Джихада.
— А вот и вы, — тень улыбки озарила счастливое лицо художницы, — я ужасно по вам соскучилась. Вы — настоящий ценитель искусства, профессор, я только теперь оценила ваши рецензии по достоинству.
— Кстати, — несколько смущённо сказал профессор Джихад, — я тут недавно разбирал старые бумаги. И нашёл черновик статьи про ваше творчество. Сами понимаете, писал он. Я собирался публиковать его в "Артс Америкэн", если вдруг Биси начнёт капризничать. Ну, чтобы… сами понимаете.
— Чтобы меня морально уничтожить? — уточнила Серафима. — Увы, я этого заслуживала. Во-первых, я была внутренне нетолерантна к критике. И, во-вторых, мои картины никуда не годились. Кстати, я посмотрела бы. Рецензия Гитлера — это в любом случае интересно.
— К сожалению, я бросил рукопись в огонь, — развёл руками профессор. — Я покидаю арт-критику. Без Гитлера в животе мне трудно быть настолько безжалостным, насколько этого требует профессия. Медицина мне тоже надоела. В общем, я теперь сотрудник ФБР. Буду работать в Гуантанамо. Завтра сажусь в самолёт — и прости-прощай, Нью-Йорк!
— Интересная работа? — вежливо спросила Люси.
— Ну как сказать, — доктор на секунду задумался, — я буду помогать людям говорить правду и проявлять доверие к американскому правительству. Будут востребованы мои навыки критика, хирурга и психолога. И у меня получается! Недавно я беседовал с одним неразговорчивым типом, неким Чехом Словаком. Помог ему минуты за две. Добрым словом и калёным железом можно достичь гораздо большего, чем просто добрым словом.
— Рада за вас, — искренне сказала Серафима. — Мы, художники, тоже помогаем людям осознать правду. Кстати, не хотите ли посмотреть мою новую картину? Я закончила её вчера ночью, сегодня её привезли. Она в соседнем зале.
Через несколько минут вся компания стояла перед огромным полотном.
Новое зрение художницы просветлило её стиль. Цвета стали уверенными и спокойными: солнце на картине было воистину золотым, каждая травинка — изумрудно-зелёной, капли дождя — серебристыми, кровь красной, кости — белыми, а отсечённые части тел — сизыми и багровыми.