Диво
Шрифт:
Ясное дело, ни Ситник, ни даже Ярослав не могли об этом знать.
А через некоторое время поздней ночью прискакали в Киев варяги во главе с Эймундом, и тот пошел прямо в покои князя, напросился к Ярославу, оторвал его от чтения священной книги греческой, положил к ногам князя так, чтоб падал свет от свечки, - что-то темное, круглое, страшное.
– Узнаешь ли, княже?
Ярослав вздрогнул. На него смотрели мертвые окаянные глаза Святополка.
– Великий подвиг храбрости свершили мы, - гордо промолвил Эймунд. Велишь похоронить брата с почестями?
– Сам займись. А я молиться буду, - ответил Ярослав и отвернулся.
Жаль, что Ярослав не выслушал Эймунда, - ему было о чем рассказать. Лихое было дело. Настигли
Обо всем этом Эймунд мог бы поведать князю. Но зачем? Скальды сложат об этом сагу и будут петь ее долго и повсеместно, и прославится Эймунд еще больше, чем до сих пор, а от князя ему нужно лишь золото, и он его получит.
Странно устроено княжье ухо: оно слышит только то, что приятно слышать князю. Уже и раньше среди людей пронесся слух о невинно убитых юных князьях Борисе и Глебе, но только теперь, после смерти своего самого грозного соперника Святополка, стало известно Ярославу про чудеса в Вышгороде, где был похоронен Борис, и о нахождении тела Глеба на реке Смядыни. Страшным огнем обожгло ногу варягу, когда он наступил на могилу князя Бориса, другому варягу скрючило руки, потому что он хотел опереться о крест на Борисовой могиле, потом беспричинно вспыхнул верх Вышгородской церкви святого Василия, и церковь сгорела дотла, но все ее богатство сохранилось неприкосновенным. Тело же Глеба, которое лежало четыре года непохорененным, брошенным на растерзание воронью, сохранилось нетленным, и ночью над ним являлся столб огненный, будто пылающая свеча, и ангельское пение слышалось всем, кто мимо проходил, - и пастухам, и ловчим людям.
Конечно же, убийцей братьев был Святополк, этот окаянный князь, который ради собственного блага готов был продать родную землю чужестранцам; однако чудесные знаки из могил невинно убиенных князей упорно связывались с варягами, а всем ведь было ведомо, что варяги крутились только в службе Ярослава, потому и вознамерился он отправить все их дружины из Киева, а потом позвал пресвитера Иллариона, заменявшего покамест епископа, поскольку Анастас Корсунянин бежал с Болеславом в Польшу да там и умер от старости, и поведал про братьев своих мучеников. Тело Глеба было перенесено со Смядыни и похоронено возле Бориса. Потом Илларион собрал весь клир киевский и всех попов, крестным ходом повел их на Вышгород; Ярослав тоже шел с ними, отказался от коня, весь этот дальний и нелегкий путь он перенес, несмотря на искалеченную ногу, и после молебна над невинно убиенными заложил князь клеть на месте сгоревшей церкви святого Василия с тем, чтобы соорудить храм в честь Бориса и Глеба.
И в Киеве все строилось после пожара, который свирепствовал здесь при Болеславе и Святополке; Ярослав не успевал восстанавливать церкви - пылал Киев во время нападения печенегов, только успели малость обновить церковь, как снова пришел Болеслав, снова напустил печенегов на стольный город, осквернил каменную церковь Богородицы, сгорели все
Княгине понравилось намерение Ярослава. Неузнаваемо изменилась она после возвращения от Болеслава. Стала мягкой, ласковой, доброй, влюбленной в князя.
– Ты должна рожать детей мне ежегодно, - обрадованно сказал Ярослав, тебе это к лицу, от этого ты становишься словно бы святой.
– Все едино не народишь сыновей на все русские города, - засмеялась Ирина, - слишком много у тебя городов.
– Будет еще больше, - гордо пообещал Ярослав.
Из-за варягов между ними возникла стычка. Ирина требовала оставить в услужении хотя бы небольшую дружину, Ярослав же твердо решил отправить всех.
– Нужда возникнет - позовем, - сказал он твердо.
Тогда княгиня поставила свои условия. Молчала с момента приезда в Киев, но теперь наконец не стерпела.
– Если же так, - сказала с холодностью, знакомой Ярославу с их первых новгородских дней, - тогда послушай меня.
– Изволь.
– Ярослав думал, речь идет о каком-то капризе женском, и готов был сразу же удовлетворить, но она сказала совсем о другом, Ярослав никак этого не ожидал.
– Не хочу больше видеть твоего боярина на княжьем дворе.
– Какого боярина?
– удивился князь.
– Этого... мокрого, который всегда отвратительно потеет...
– Ситника?
– Не знаю, как зовется, и ведать не хочу.
– Да чем он тебе?
– Страшный человек.
– Он спас мне жизнь, - сказал князь.
– Не хочу, чтобы он был здесь.
– Но ведь это же - единственный верный мне человек.
– У тебя есть жена.
– Не могу уважить твою волю, - твердо сказал Ярослав, - ты жена моя возлюбленная, но дела державы стоят всего превыше. Не мы делами управляем, а они - повелевают нами. Но обещаю: ты не увидишь больше боярина Ситника.
– Это уже лучше, - вздохнула Ирина, - чего не видишь, то для тебя не существует.
Она не изменила холодного тона, и Ярослав впервые, кажется, понял, какой жестокой может быть жена, а еще подумал, что, быть может, и научится жестокости у жены.
Ночью он долго не спал, читал, ходил по горнице, потом велел позвать Ситника, тот пришел сонный, взъерошенный, чесал под сорочкою грудь, удивлялся:
– Что-то стряслось, княже? Неужели проспал?
– Ничего не стряслось. Знай отныне: будешь приходить ко мне только ночью по делам, чтоб тебя на княжьем дворе никто днем не видел. Понял?
– Да, княже.
– Иди спи.
– Какой же теперь сон? Тревога не даст спать. Что-то, видать, случилось, да только ты не говоришь своему рабу, княже.
– Сказано же: ничего. Договориться с тобой хотел. Идем в Новгород. Ты чтобы был возле меня и чтобы не было тебя. Как дух святой. Понял?
– Ага, так.
– Иди.
Ситник наклонился, поцеловал руку князю, дохнул на Ярослава горячим духом потного тела. Ярослав стерпел. Все должен терпеть во имя дел державных. Не ты ими, а они тобой повелевают.