Диво
Шрифт:
После того как были отправлены послы и договорено о венчании в церкви и свадьбе без промедлений, Ярослав, оставив у себя Коснятина, сказал ему недовольным голосом:
– Долго ездил.
– Зато хорошо привез, - причмокнул своими жадными губами посадник.
– Не давал вестей из похода.
– Торопились быстрее всех вестников.
– Невеста словно бы и не по мне. Больно высока.
– От высоких женщин - красивые дети, - засмеялся Коснятин.
– Молвит она немного по-славянски. По дороге научил?
– Мать у нее славянка. Дочь князя ободритов.
– Как ехала сюда? С охотой или по принуждению?
– Слыхивали о тебе, княже, много гадали они на копье, священный конь их тоже показал, что ждут тебя великие дела и слава.
– Не верь языческим
– Олаф крещеный, но сберег все от деда-прадеда. О тебе же молва расходится по свету...
– Не через тебя ли?
– Знаешь же, княже, как люблю тебя.
– Готовь свадьбу, - подобрел Ярослав, - ибо уже в поход пора.
– Свадьбу сыграем по нашему новгородскому обычаю. Княжескую.
– Брат мой здесь, Глеб, - сказал невесело Ярослав.
– С тобой идет?
– Нет, супротив.
– Чего ж сидит возле тебя?
– Заехал сказать про волю свою и Бориса. Не сегодня завтра отправляется на Киев. Я уже послал приготовить ему кораблик на Смядыни, возле Днепра.
– И на свадьбе не будет?
– Не хочет. Говорит, что не было князей своих в Новгороде, а у меня, мол, отцовского благословения нет на брак, то какая же свадьба, княже?
– Угадал он: в самом деле, не было еще князей только новгородских, и ты в скором времени будешь Великим Киевским!
– воскликнул Коснятин.
– Грех так молвить.
– Хоть грех, да святая правда!
– Ежели все обойдется, оставлю тебя князем в Новгороде, - сказал, поднимаясь, Ярослав, - ибо род у нас с тобой один через отца моего и твоего да мою бабку Малушу, сестру твоего отца Добрыни.
Коснятин стал на колени, схватил руку Ярослава, поцеловал.
– Буду служить тебе верой и правдой.
– Встань, - недовольно промолвил Ярослав, - негоже так. Одной крови мы. Дело великое великого разума требует, а не целованья и поклонов. Кланяться только господу нужно, как Соломон, да просить мудрости у него всечасно. Иди.
В тот же вечер пришел прощаться Глеб. Разговор был коротким. Расставались братья не по-братски, - каждый был углублен лишь в свое, ведь оказались они на таком рубеже, где люди либо идут навстречу друг другу, либо расходятся в разные стороны, и нет такой силы на свете, которая могла бы их соединить.
На рассвете Глеб выехал, еще темнота стояла на дворе, моросил холодноватый, словно бы привезенный северной невестой дождик, Ярослав молился в церкви и подумал еще о том, как все-таки негоже учинил младший брат, что на дорогу даже не пришел поклониться богу. Или только потому, что боялся еще раз встретиться с братом-отступником, каким считал Ярослава? Но пусть!
А Коснятин уже ладил свадьбу по княжескому чину, как его понимал новгородский посадник. У самого Волхова, на Торговой стороне, где княжеский двор, поставили длинный-предлинный стол, такой длинный, что не виден был его конец, а уж кто там сидел, что говорил - не видно и не слышно было с главного места, где посажены были жених и невеста. Со стороны невесты послы королевские и Рогволод с дружиной, со стороны Ярослава - Коснятин за посаженого отца, тысяцкие и старосты новгородские, дружина, бояре со своими пышнозадыми женами, наряженными в тяжелые богатые наряды, далее купцы свои и приезжие, еще дальше - ремесленный люд, кто побогаче, кто мог поклониться князю подарком на женитьбу, а подарков было неисчислимое множество; дарилось так, чтобы с одной руки - княгине, а с другой - князю, складывали меха и украшения, золото и серебро; Коснятин поднес Ярославу богато украшенную, в золотом окладе Библию греческую, между пергаментными листами виднелась закладка из перегородчатой эмали, а на закладке - Юрий-змееборец, святой, в честь которого назвали Ярослава. Подарки увозили от стола возами, в то время как бедным и нищим от княжеских щедрот раздаривали милостыню, которую Ярослав велел раздавать, как только выйдут они из храма после венчания и до тех пор, пока усядутся за стол и поднимут первые кубки за здоровье молодой княгини, за его здоровье, за землю Русскую.
Подавали вина фряжские и меды настоянные, гусей и поросят запеченных, солонину и копченые колбасы, бараньи бедра и ребрышки,
За спинами у приглашенных на свадебный пир, с обеих сторон стола, не приближаясь слишком, чтобы не нарушать торжественность, но и не слишком далеко, ибо тогда исчезло бы ощущение близости между всеми, стоял новгородский люд, стоял двумя стенами, подвижными и веселыми, там была толчея, давка, крики, визги, невидимая борьба за лучшие места; более сильные проталкивались вперед, но и слабые старались от них не отставать; серого новгородского неба моросил холодный дождик, но никто не обращая внимания на него, каждый нарядился в самые новые и праздничные одежды, а в толчее дождик, собственно, и вовсе не замечался, те, которые сидели неподвижно за столом, должны бы испытывать большее неудобство, нужно было протягивать руки за кубками, чтобы пить за здравие и за благополучие, да за кусками мяса, ворохами наваленного на столе; руки их лоснились не столько от жира, сколько от дождя, на бородах тоже сверкала водяная пыль; а те, которые стояли позади, могли, по крайней мере, прятать руки за пазухи или в карманы, а уж бородами трясли вдоволь, ибо только и забот у них было, что весело толкаться да сопровождать каждую здравицу раскатистым, могучим гоготаньем: "Го-го-го!" Так научил Коснятин кричать десятка полтора заводил, а известно, что толпа легко подхватывает то, что ей незаметно покрикивают в самое ухо.
Вот так оно и началось, да и продолжалось чуть ли не весь день.
– За здоровье княгини светлейшей! Будем здравы!
– Го-го-го!
– Да славится наш добрый князь Ярослав! Будем здравы!
– Го-го-го!
– За победы наши грядущие и сущие! Будем здравы!
– Го-го-го!
– За вольности новгородские! Будем здравы!
– Го-го-го!
– Да не оскудевает земля наша! Будем здравы!
– Го-го-го!
– Народ новгородский, разрастайся и укрепляйся! Будем здравы!
– Го-го-го!
– За веру христианскую! Будем здравы!
– Го-го-го!
– Возлюбим, братие, друг друга! Будем здравы!
– Го-го-го!
– Молодым горько!
– Го-го-го!
– Горько-о-о-о!
Князь и княгиня вставали с места, целовались на виду у всех, не было в этом поцелуе никакого вкуса, не разжигало Ярослава и выпитое за день, а княгиня тоже сидела с прозрачно-холодными глазами, чужая и невозмутимая, только щеки покрывались пятнами то ли от утомительного пиршества, то ли от многолюдия, к которому она, наверное, не привыкла в своей северной стороне. А Ярослав хотя и одобрил про себя надлежащим образом выдумку Коснятина с этим бесконечным столом, за которым вместилось пол-Новгорода, и с этими крикунами, которые подгоняли пиршество своими восклицаниями, но в то же время и отчетливо видел: не получается у него так, как это получалось всегда у князя Владимира в Киеве. Прежде всего тот никогда не полагался бы на чью-то выдумку или порядок - он сам бы велел, что делать и как, ибо хорошо ведь знал: все неудачные дела, причастен к ним князь или нет, бьют в конце концов по князю, ложатся на него провинностью и убытком. И уж если бы князь Владимир затеял такое пиршество и созвал столько люду (а у него бывало и больше, это знал и Ярослав, да и Коснятину было известно, потому он, видимо, и попытался чем-то приблизить Новгород в своих обычаях к Киеву), то все равно не сел бы за стол так, чтобы по сторонам стояли толпы. Он велел бы настрогать столов для всех, и всем бы подавалось питье и еда, и было бы такое веселое и безудержное пиршество, да похвальба, да ухарство, что к концу дня забывали уже, кто смерд, кто боярин, кто воевода, а кто дружинник, и сам князь окружен был то одними, то другими, то воинами, то гуляками, то женами своими и чужими, которые ему понравились, которых он приметил, быть может, в эту лишь минуту.