Дмитрий Донской
Шрифт:
Так ордынская конница вступила в русский лес.
К концу второго дня стали сквозь лесную тьму просвечивать перелески.
К ночи и перелески были пройдены. Впереди, сокрытая мраком, снова раскрывалась до самого небосклона степь.
Это было Рясское поле.
Бегич приказал не зажигать костров. Но Карагалук, Мамаев племянник, прислал сказать:
– Мне холодно.
Бегич снял свой чекмень и велел отнести Карагалуку.
И другой еще воин пришел – от Таш-бека, а князь Таш-бек по матери был потомком Чингиза. Воин сказал:
– Амиры мечтают погреться возле
Бегич ответил:
– Там, где стоит моя конница, земля принадлежит Золотой Орде. Амиры же служат Мавераннахру, коего конница еще не подмяла мою под свои копыта.
Скажи: для татарина моя юрта открыта, для амиров же места у меня нет.
Воин ушел, а Бегич задумался: в Туране, в Мавераннахре крепнет враг, опасный и злой. Сын Тарагая, амир Тимур, нагло разговаривает с Ордой. Есть еще там амир Казган. Есть там еще какие-то амиры. Может быть, придется попробовать свои клинки об их черепа. А наши уже наименовали себя амирами… Маймуны! Обезьяны безмозглые! Орда сильна, пока чист ее язык, пока татарин гордится тем, что может назвать себя татарином!
Он рассердился и сам пошел к ним.
Он шел мимо телег, возле которых укладывались на ночлег воины. Мимо воинов, певших песни.
Воины, шедшие с ним, указывали дорогу.
"Зачем так далеко от моей юрты стоят их шатры?" – думал Бегич.
Он догадался об их стоянке по костру. Костер горел одиноко в непроницаемой степной тьме. При виде костра Бегичу захотелось вернуться:
"Подумают, я иду гасить!"
Но не хотелось возвращаться при воинах. Когда он шел, столько голов поднялось и обернулось посмотреть ему вслед, столько песен оборвалось, столько женщин, выглянув из юрт, шепнуло:
– Бегич пошел.
Да, Бегич пошел и застал их всех вместе.
Костер горел. Только что сняли казан, полный ароматной баранины. Пар поднимался над мясом, полным приправ и пряностей. Бегич не отказался сесть на подкинутый ему пуховик. Бегич не отказался от большой чаши кумыса, холодного, солоноватого и густого.
Он приказал сотнику:
– Разреши всему стану разводить огни.
И вскоре дошел шум голосов, застучали кремни о клинки, задымились труты красными звездочками. Розоватым заревом стало наполняться туманное небо.
Был вокруг розовый от костров туман, и Бегич лишь теперь почувствовал вечернюю сырость – руки его были влажны.
Еще кумыс в приподнятой Бегичевой руке не был допит, как послышались топот и голоса. Бегич насторожился, покосившись на своих собеседников. Но они беспечно тянулись к блюду с бараниной, предлагая и ему не отставать от еды, – им были неведомы топоты и голоса ночи. Их рабы подкидывали в костер свежих дров – и пламя разгоралось, освещая старинное китайское блюдо, и темный, как кровь, ковер, и тонкопалые, изукрашенные перстнями руки, измазанные жиром еды.
Топот приблизился. В круг костра сотник внес весть о возвращении одного из головных отрядов:
– Говорю: справа от пути, в лесу, нашли русскую деревню. Пять домов. Люди сбежали. Пятерых взяли.
– Ого! – вскричал мурза Каверга. – Хорошее начало! Ты из моей тысячи.
Я тебя помню! Взятым связать крепче руки
Бегич сплюнул через плечо.
Сотник ответил:
– Двое из них девушки.
– Хорошее начало! Очень хорошее начало! – привстал Каверга. – Скажи: привести девушек.
Из темноты выдвинулся на лошади всадник. Бегич заметил, что бока у лошади впали, что лицо всадника было изодрано.
В метнувшемся от подкинутых дров свете все заметили руку всадника: ее оплели две светлые косы, намотанные на пальцы. Так вел он пленниц.
Их рубахи были разодраны и измазаны. Сквозь прорехи сверкало розоватое тело, кое-где покрытое смуглыми завитками волос.
Они стояли прямо, со стройными руками, завязанными за спиной, отчего груди выступали вперед и плечи казались круче.
– Сколько тебе за них? – спросил Таш-бек.
Бегич взглянул в лицо воина. Побагровев и тотчас побледнев, тот ответил:
– Я поймал их днем. Теперь ночь. И я их не тронул. Надо заплатить хорошо.
Он взял их днем в горящей деревне, среди сутолоки набега, когда трещали двери, пылало дерево, вопили люди. Он их застал, спрятавшихся в малиннике. Они онемели от ужаса, когда он, разгоряченный, выскакал на беснующейся лошади. Он схватил их за косы, намотал косы на руку и поволок к дороге. Но каково было ему! Бедняк, он не имел жен, он с отвращением поддавался похоти на стоянках, когда воины жались к воинам. Если б попалась одна, он бы теперь уже знал свое дело. Но другая могла уйти, пока он возился бы с первой. Упустить одну ради соблазнов другой? Но две девушки стоят дорого – это большая добыча. Одна же женщина стоит совсем мало. В этом набеге он оказался богаче всех. Он вел пленниц и терзался. И никак не мог решиться. В нем боролись страсть и корысть. Особенно тяжело стало к вечеру, пока не пришла наконец усталость. Они долго брели, пока добрались до войска. Теперь ему дадут цену и отберут добычу. Воин подавил в себе ревность к Каверге, чтобы скорей получить цену.
Но приподнялся Бегич:
– Кто послал тебя жечь деревню?
– Я сам десятник.
– Возьми мою цепу, чтоб не забывать, что меня зовут Бегичем.
И тотчас плеть Бегича сверкнула по лицу всадника, кровь хлынула пеной изо рта. И не успел еще воин ухватиться за лошадь, как его сволокли с седла и увели.
А девушки стояли по-прежнему прямо, ошалелые от всего, с глазами мутными и неподвижными.
Бегич велел отвести их. Они не принадлежали больше никому. Сотник отвел пленниц к женским юртам, заказав беречь пуще глаза:
– Бегичевы!
Хази-бей переглянулся с друзьями:
– Там, где всякий видит доблесть, следует награждать, а не бить.
– Я приказал не зажигать костров. Их зажгли. Я приказал идти в тишине. Они спалили деревню и пустили впереди нас жителей с вестью о месте, где мы находимся. Мертвая пустыня кончилась. Начались жилища. Мы подошли к местам, где надо идти молча.
– Тысячу ворон отгонит и один комок глины! – ответил Хази-бей и посмотрел на друзей: хорошо ли сказал? Он бы не унизился говорить пословицами, но низменной башке Бегича они понятнее высокого разговора.