Дмитрий Донской
Шрифт:
Молчаливый, неулыбчивый, он вышел из собора и поднялся в седло. Снова кланялся ему народ, плыли облака, как венки по реке. Курлыкая, пролетал журавлиный косяк. Шли позади Олегова коня родственники и бояре.
В эти дни мало народу оставалось в городе. Бояре и помещики разъезжались по вотчинам: поспевал урожай, близилось время собирать оброки и платежи, в деревне нужен был хозяйский глаз.
Эту осень, казалось Олегу, можно встречать легко, татары схлынули, москвитянам не до Рязани – спешат по домам
Он вошел в терем к Евфросинье. Вечерело, становилось темно, но в окне сияло розовое небо, снизу приподнятое ровной грядой лазоревых облаков. – К ночи, видать, опять туман сядет, – сказала Евфросинья.
Он промолчал. А ей хотелось говорить.
– Дмитрий-то небось радуется.
Он промолчал. Она подумала и подошла к нему:
– Ольг Иванович!
Он поднял к ней голову. Она прижала его к себе, к своему злототканому московскому сарафану.
– Полно тебе, Ольг Иванович! Ведь и тяжелей бывало. А оно даже и хорошо, что так случилось. Чужими руками татарский жар загребем.
– Загребем, да не мы.
– А нам на что?
– Ты что ж, нищего нашего народа не видишь? Не дают стать на ноги. То один, то другой. На чем Рязани расти? Растет Москва, а Рязань отбивается.
Москва торгует, а Рязань их купецкий ларь сторожит. Ежели ж врага не станет и сторож не понадобится, тогда и нас в ларь запрут. Я думаю так, что горько прежнее горе, а нонешнее – вдвое.
– А я инако мню. Надо мириться тебе с Дмитрием. Заодно идти.
Олег вскочил:
– Мне?
Евфросинья сказала настойчиво и упрямо:
– Тебе, тебе, Ольг. Тебе! Он силен. За его спиной и Рязань оправится.
Надо теперь на Москву опираться.
– Этому не бывать! Посмотрим, кто за кем встанет.
– Но на кого ж ты обопрешься?
Олег смолчал. Потом превозмог себя, улыбнулся и обнял ее:
– На тебя обопрусь. Бабушка!
Сын Федор подрос, и Олегу нравилось, что он и Евфросинья еще молоды перед взрослым сыном. Он бы ее не назвал бабушкой, если б она не казалась еще молодой.
Олег вдруг сказал тихо и уверенно:
– Незачем нам опираться. Своих сил довольно есть.
– Тебе виднее.
С ней одной умел он говорить доверчиво. Ни с Титом Козельским, ни с кем из прежних друзей, ни с кем из нынешних так разговаривать он не мог. Евфросинья насупилась:
– А ведь Володя-то Пронский тоже там. Победитель.
Он пожал плечами:
– Стратиг!
И опять она высказала его мысль:
– Без Боброка не поднялась бы эта опара.
– Как я без тебя бы, бабушка!
Олег думал:
"Боброк! Небось Дмитрий без него шагу не сумел бы ступить! Не зря к себе привязал, в родство ввел, на сестре женил! Не женил бы, ежели б упустить не опасался".
– К нам бы его, Боброка! – сказала княгиня.
– За тебя боюсь! Он хоть
– Ну тебя, Ольг Иванович! Смеется тоже! Сядь-кось поровней кружево-то мнешь.
Но эти минуты уединения бывали редки. Дом доверху был наполнен людьми – родней, гостельщиками, челядью, воинами. У кого-нибудь всегда находилось дело до князя, до княгини.
День кончался. Надвигалась ночь. А ночь, как ни сторожись, полна мрака, страхов, бедствий, затаившихся во тьме. Ночью кажется всякая беда вблизи. Разве отгородишься от нее прозрачным лепестком пламени у лампады или нежным копьем огня на мягком древке огарка?
Наступает ночь, когда болезни наваливаются на больных, когда счастье до смерти может задушить счастливых, а беда – побежденных.
Глава 17
КОЛОМНА
Звонили на звонницах, ликовали и плакали; служили молебны и пели панихиды. Передовые полки и обозы уже переправлялись через Оку и шли по Коломенской дороге к Москве.
А Кирилл пошел в предместье, проведал коня, стоявшего у хозяина на постоялом дворище, и не спеша побрел вверх по Москве-реке.
Анюта тревожила его, словно должна сейчас прийти, да задержалась.
Немало дней минуло, как он увидел ее в первый раз на торгу, когда пришел из монастыря за солью.
Она стояла тогда, глядя на деревянные товары, расставленные по рогоже. Расписанные ярко, сбитые складно, радовали взор и манили бадейки, чашки, ковши, солоницы. И она стояла среди них – коренастая, белолицая, с темным ртом и глубокими влажными ямками в углах сухого упругого рта.
В ее плечах, в шее, в ее быстрой руке удивила его стремительная звериная сила. И эту силу он угадал по темному пушку на скулах.
"Горяча любить!"
Он остановился около, но она не обернулась – что ей за дело до чернеца.
Он стоял около.
– Аль помочь выбирать?
– Сама справлюсь.
– Ох, ендова красна.
– Мне медов не варить.
– Отчего ж?
– Некого поить.
– Сама пей.
– Одной скушно.
– Ну, меня позови.
– Чернецам грех.
– Я не боюсь.
– Не льстись. Не такая.
Он пошел за ней и между возов сена, в густом летнем запахе, схватил ее за руку:
– Ну позови, что ль!
Она не отняла руки и еще сильней его раздразнила взволнованным женским шепотом, где смешались тоска, и веселье, и жалость. Озираясь, чтоб не приметили их, она сказала:
– Ну что тебе? Зачем позову?
– Погреться.
– Мне-то, вдовой, тож зябко.
– Так чего ж?
– Да с чего я с тобой пойду! Чернец ведь!
– Позовешь – рясу отдам тебе на сарафан.
– Грех!
– Обдарю!
– Даров не хватит.
– А приняла б?
– Сперва поглядела б.