Дмитрий Донской
Шрифт:
На крутом пригорке возле лесного ручья высилась деревня – два двора.
Один совсем подгнил, покосился; другой стоял крепко: видно, из старого жилья в новое перебрались, а старое новоселам подкинули.
Крестьяне заперлись – будто от врага можно отсидеться! Но Кирилл понимал: в каждой щели – глаз. Он подъехал к двери и начал негромко уговаривать:
– Нам бы молока испить. Шли-шли лесом, намучились. Думали – живым не выбраться. Выбрались – свои, как от татар, запираются.
За дверью глухо и осторожно прозвучал старческий голос:
– Откеда
– Рязанские. Город-то порушен. Слыхали, что ль?
– Откеда ж слыхать!
– Так откройтеся.
– Повремени.
Видно, всей семьей разглядывали через щель.
– А ну как вы – татаровья?
– Да не, рязаны.
– А чего ж столь пестры?
– Это полоняник с нами.
– Коли вас пожгли, откуля ж полонянам быть?
– Да открывай, что ль!
Видно, продолжали разглядывать. Тогда Кирилл сошел с коня и достал из-за пояса мешочек с трутом. Из-за двери торопливо и громко старик спросил:
– Ты чего?
– Запалю вас, да и к стороне.
– Погодь, погодь!
Слышно, отваливали тяжесть от двери. Заскрипел тяжкий деревянный засов. Приземистая дверь открылась. Через высокий порог перелез длиннобородый, широкоплечий старец и, щурясь на свет, обидно сказал:
– На уж, на! Казни!
Но тотчас упал на колени и земно поклонился:
– Не ведаю, что за люди. Но, коли милостивы, милуйте.
Кирилл смотрел на темную, будто покрытую вечной пылью, серую холстину длинной стариковой рубахи, на рваную дерюгу его полосатых порток.
– С миром пришли; не бойсь, батюшко! – успокоил Кирилл.
– Ну, спаси вас бог! Хорошо б, коли правда.
– Правда.
– Так спалили Рязань, стало быть, нехристи?
– Всю.
– Нас-то, видать, лес спас.
– Видать, лес.
– А не татаровья ль вы?
Тогда заговорил Клим:
– Вишь, татарина на поводу ведем.
– Хорошо б, коли б так.
Но уже просунулись из-под деда русые ребячьи головы, и степенно сошла с крыльца хозяйка, держа ломоть хлеба и берестяной ковш с молоком.
Старик помолчал, пока Кирилл принял и отхлебнул молоко, но дальше терпения не хватило.
– Слушь-ка, не слыхал Емелю Лыкина, боярина, в Рязани не прибрал бог под лезвием басурманским?
– А он те сродни, что ль?
– Не. Боярщину ему платим. А коли погиб, не взыщет.
– А велику ли?
– С двух коробьев. Вдруг Бернаба спросил у Кирилла:
– Сколько платят? Не понимаю.
– А ты слушай. Два короба зерна сеют. По сему и посев исчислен.
Старик встревожился:
– Чего это у вас татарин по-нашему смыслит?
– Смышлен.
Не видя от приезжих обиды, старик позвал их в дом.
– Дак что ж? Не слыхал?
– Об Лыкине-то? А ежели и убили, другой Лыкин сыщется. Да и татары, глядишь, ненароком нагрянут. Поопаслись бы вы!
– Сейчас все в лес уйдем.
– А домы?
– А домы пожжем.
– Это к чему ж? – удивился Клим.
– Правильно задумано, – одобрил Кирилл.
Старик ответил
– Ежели Лыкин цел, скажем ему; хозяйство татарами пожжено, хлеб взят.
Если ж избы устоят – надо Лыкину платить, надо Ольгу платить: Ольг город поднимать станет, надо сыновей отдать – Рязань войско подновлять будет.
Дом поставить не велико дело, а хлебушек-то надо цельный год растить.
– Может, тое и верно? – задумался Клим.
– Мудр ты еси! – одобрил Кирилл. – Может, придется когда пройтить, от непогоды укроешь. Как тебя звать-то?
– Гридя я. Приходи.
Они еще пили молоко, а из изб уже начали выносить скудный скарб, голых ребят, на коих не было иной одежды, кроме истертых валенок, черные горшки, кусок холстины и все это бегом уносили в лес. А в клети под присмотром Гриди ребята сыпали в коробья хлеб, заботливо застилали каждый короб ветошкой и тоже волокли в кустарник – видно, в лесу на такой случай имелся тайник. Овес увязывали в веретья, и, когда Кирилл пошел к лошадям, лесная деревня уже успела опустеть. Лишь Гридя оставался, следя, как ребята приваливают к стенам копны соломы на поджог. Отдохнув, они ушли. Снова потянулся лес.
Ночью они увидели зарево.
Впереди пылало все небо; птицы, потревоженные огнем, ворочались и перелетали, натыкаясь на ветки.
– А ведь то татары! Перевитск жгут!
"Ой горе мое, Анюта! – думал Кирилл. – Куда она кинулась? Да и кинулась ли?"
С тоской он смотрел на пылающие небеса. Лишь правее, за Окой, глухо и спокойно темнела ночь – там лежали земли Москвы.
Оставался один путь – туда.
Глава 27
ОЛЕГ ЗА ОКОЙ
Олег кинулся из Рязани в Перевитск. Но зарева вспыхивали всюду. Всюду мог повстречаться враг. Несколько раз поворачивали коней, меняли путь.
Скакавший впереди князя отрок вдруг осадил коня, взмахнул рукой и, мертвый, упал под копыта. Черная татарская стрела пробила ему шею.
– Горе тебе, Горислав Кобяков, отгорела слава твоей недолгой жизни! Олег был сильно привязан к племяннику Кобяка.
Князь рванул узду и успел скрыться в лес. Спутники повернули за ним следом. Кобяков конь, звеня пустыми стременами, мчался за ними. Долго чудилось им, что позади хрустят сучья и гнутся ветви, но, видно, погони не было. Открытых дорог, однако, избегали, пробирались лесами, озираясь по сторонам.
Отовсюду зарева гнали их прочь. Деревни и погосты, ставленные на высоких берегах рек и на пригорках, в глубине непролазных лесов, горели; всюду разбрелись стаи Мамаевых всадников, жаждая добычи и пленников. Один из Олеговых спутников – а осталось их семеро – сказал:
– Одна, государь, дорога – из Рязанской земли прочь.
Не татарская черная, а золотая, переная московская стрела ударила в Олегово сердце: неужто только одна ненавистная Дмитриева земля безопасна, а родная земля и своего князя укрыть не может!