Дмитрий Донской
Шрифт:
Ранние сумерки уже погасили свет в маленьких окнах. Зажгли свечу, у икон теплились лампады. Нежный туманный и теплый свет наполнил горницу.
Когда Кирилл собрался идти, Олег сказал:
– Людям скажи, чтоб камень везли в тое место, где ты покажешь складывать.
– Да ведь там, где кладут, башни станут. Чего ж его с места на место переволакивать?
– Пущай переволокут. Об башнях разговор в другой раз будет.
– Велю, княже. Пущай.
Бернаба прошел с Кириллом в сени.
– Ты не гневись, Кирилле. Все недосуг до тебя зайти. Андрейка
– Да что ему подеется! Балует.
– Снеси ему.
Бернаба дал золотое яблоко, покрытое толстой, как у кабана, кожей.
– Отколь сей плод?
– С Орды князь получил.
– С Орды?
– Он уж с Покрова с Мамаем перекликается. Дружбу завести норовит. Сам в Орду ехать хочет.
– Чего?
– Силу за ней чует. Мамай заколол хана Махмета. Вроде хана стал.
Слыхал?
– Сам?
– Теперь у Орды – сильный хозяин.
– А ты об нем не заскучал?
– Я – Олегов. – Хитришь… Теперь Олег уж не под татар ли стать думает?
– Да если б великим князем остаться, то и под Ордой бы сел.
– Не твои ль в том хлопоты?
– А ты сей разговор забудь.
– Может, ему ордынским обликом терем удумать? Я таких строек не строил.
– Строй, как уговор был. Ему и Византия снится.
– Гляди сам. Чтоб потом не перемышлять.
И уже пошел было, да спохватился:
– Слышь, Бернаба!
– Что ты?
– Чего ж это он терем ставить прежде башен выдумал? Со стен бы начать, город крепить, а с теремом успелось бы.
– А ты ставь, как велят. Ты весь – в его милости. Нечего поперек идти.
– Ой, не твои ль тут хитрости?
– А мне чего хитрить? Олегу служу, об его удобстве забочусь.
Кирилл пошел по темному городу. В окне у великого князя по-прежнему светлым туманом горел огонь. Захолодало, дул студеный ветер, небо вызвездило, сапоги скользили по оледенелым тропкам.
На площади пылал костер.
Вокруг костра сидели, укутавшись в тулупы, мужики, невдалеке под дерюгами и армяками стояли выпряженные лошади.
– Ночевать, что ль, тут удумали?
– А где ж? Прежнего-то города не стало: где и есть двор, под гостями али под монахами занято.
Другой примирительно сказал:
– Да нонече ночь, не сказать, что студена. Студеней того видывали.
Кирилл подошел к огню ближе, чтоб поглядеть приказчика и передать ему Олегов наказ. Один из мужиков обратился к белобородому крестьянину, усердно жевавшему корку беззубым ртом.
– Ты, дедок, сулил сказки сказывать.
– А морозно.
– Ежели длинна будет, мы по снежку попрыгаем, опять слушать подсядем.
– Да не. Длинную в тепле хорошо говорить. А тут другие надобны.
Все смолкли. Старик выплюнул корку на ладонь и всунул ее в карман.
Отодвинул овчину от лица и, оборотясь к огню, сказал:
– Был грецкий царь и богат и славен, да минуло сие. Вовсе захирела великая Византия. И вот сели греки думать, как им дела поправить. Ниоткули дары им не идут, податные народы отпали, стены в Цареграде обветшали, а чинить не на што. Вот, к примеру, у нас стены пожжены, а мы собрались
– Выходит, дедко, на это нашли казны?
– Да не, из достушек слепили кое-как. Надо щит прибивать. А щит тот давно потерялся. Стали по городу русский щит искать. Великой переполох наделали: нету нигде щита. Николи греки русского оружия себе не добывали.
Вот у одной старухи спрашивают: "Нету ли у тебя, Василиса, русского щита муж-то твой родом с Киева?" "А может, и есть, – говорит старуха, поглядите на дворе". И видят: действительно, длинной, округлой, железной лежит в сарае. "То, – говорит старуха, – муж мой с Киева приволок".
Обрадовались греки: хоть одна будет у них теперь память о былой славе Вольгов щит.
– Хороша слава! Вольг-то их сперва раскрошил, а потом, чтоб о позорище помнили да смирно сидели, щит свой прибил…
– Ты молчи. Твой рассказ и я знаю. Прибили они это над воротами славу пустили. Приезжают али приходят из Москвы, от митрополита, люди.
"Во, – говорят греки, – Вольгов щит!" А москвитяне глянули да и ахнули: мы, мол, Византию чтим, а гляньте-ко, чем Вольг их победил; это ж корыто, из коего в Киеве гусей кормят!.. Тако греки свою древнюю славу подновили.
Морозные звезды в небесной синеве, ветер, взлохмативший на тулупах овчину и колыхающий пламень костра, снег, отразивший небесную синь, рыжие заиндевелые бороды мужиков и нежная даль Византии – все сплелось в голове Кирилла.
Дед снова жевал корку, а мужики разложили огонь пожарче и приноравливались вздремнуть вокруг костра – благо овчин вдосталь.
– Дедко, – спросил Кирилл, – от кого ты про ту Византию слышал?
– А тебе что?
– Полюбилось, как сказывал.
– А в лето я на Москву отседа товары возил. Там сказывали.
– Знать, московская сказка.
– Там слыхал. А ты бы шел себе спать.
– Да я уж иду.
– С богом.
Едва отошел, встретилась женщина, увязшая с головой в мужской тулуп.
Он бы прошел, но она окликнула:
– Никак, Кирша? Родной!
– Овдотьица! Отколе?
– У родных была.
– А идтить в эту пору одной не боязно?
– Бог не выдаст, свинья не съест.
– Смела!
– Такой уродилась.
– А ты будто бодрей стала.
– Дело одно надумала.
– Ну?