Дмитрий Донской
Шрифт:
Двадцать шестого августа Дмитрий приказал переходить Оку. Отсюда начиналось Рязанское княжество. Дмитрий собрал воевод:
– Начинайте через Оку возиться! С богом! Но помните уговор: как пойдете по Рязанской земле, да никто не прикоснется ни к единому власу!
Двадцать седьмого перевезся через Оку Дмитрий и весь княжеский двор.
Прослышав о том, Олег ужаснулся: Дмитрий уже шел по его земле, а он-то всех уверял и паче всех себя уверил, что Дмитрий в страхе прячется на Двине!
Войска Олега уже шли из Пронска на Дубок. Олег приказал им остановиться.
Но Клим шел. И с ним шли оружейники, кожевенники, огородники, седельники, кузнецы, скинувшие рясы монахи. Вооружение их было пестро: у иных – топоры, насаженные на длинные рукояти, у кого – мечи, многие – в лаптях, у иных – прадедовские ядра на ремнях, с коими хаживали на татар еще во времена Евпатия Коловрата. Путь был долог, все несли за плечами всякую снедь, запасные лапти да чистое белье, чтоб было во что обрядить, коли лягут в битве.
Они удивились, встретив Дмитриевы разъезды на своей земле:
– До чего ж скор!
Зажгли костер у дороги, сели ждать, чтоб зря не тратить сил на дорогу. А вскоре и дождались, и влились в войско, как лесной ручей в большую реку.
Глава 45
ВОИНСТВО
В Микейшин шалаш пришли тревожные слухи. Когда однажды Щап вылез около Скопина на шлях, вместо купцов повстречался татарский разъезд.
Пришлось схватиться, с обеих сторон были побитые.
Уже год прошел, как Кирилл жил в лесу. Многое передумал за тое время.
Оброс, одичал, озверел со зверьми и в разбоях. А кроме разбоев жить было нечем – на левом берегу Оки Дмитрий его стерег, а на правом – Олег. А Литва далека, да и земля там чужая.
Когда случалось ходить мимо деревень, смотрел на окна искоса, завистливо, как зверь на теплый омшаник. Ужели же навеки отнят у него человеческий образ?
А кто всему виной? Татары. Не было б их, не был бы и Дмитрий жестокосерд к своим каменщикам, не убил бы Кирилл гонца, что о татарах весть вез, не отняли б у него Анюту… Где она? Вот, сказывают, Орда идет.
Может, и Анюту волокут с собой во вшивых шатрах? Может, близко идут те самые, что ее на огороде пленили либо убили? Из-за этой Орды и вся ее беда, да и Овдотьина, да и скольких еще!
Радостно ломал он зимой татарские караваны; летом с легким сердцем топил их лодки, груженные товаром. Не Кириллом звали его ватажники, а Киршей, и Киршу боялись и ловили везде. Да мудрено было его поймать – на Дубке караул кричат, а Кирша уж на Рясском купцов душит. За Киршей гонятся в Пронск, а он в Перевитске спать ложится. Добычу свою Кирилл складывал здесь, в тайниках, в оврагах, под Микейшин досмотр.
Вот уж и лес скоро может под татар пойти. Русской земле несут беду, русских вдовиц поведут в полон, да и вся Русская земля, как Анюта, потянется в Орду на аркане за косоглазым мурзой вслед.
Он сидел, раздумывая, у костра. Ватажники между собой говорили:
– А и у татар небось есть кому несладко жить.
– А то нет! К нашему котлу небось иные подсели б.
– Пустые речи! – сказал
– Думаешь, бить их надо?
– А ты не думаешь?
– А я б не прочь!
– Ну и пойдем!
– А поведешь?
– А чего ж!
– Я пойду.
К вечеру ждали Щапа – слышно было, из Рязани сюда свое добро везет хоронить. Кто-то сказал:
– Куда это ты пойдешь?
– На татар.
– А кто ж не пойдет, коли Кирша нас поведет?
И Кирилл их повел.
Сперва разведали об Орде. Щапа дождались. Отрыли из тайников оружие, какое получше – татарское оружие, тонкого дела.
Перед выходом смех был.
Когда все собрались уходить и один лишь Микейша оставался череп сторожить да мед с ульев сгребать, заревел на цепи Тимошин медведь.
Тимоша кинулся его улещивать:
– Сейчас возворочусь, Топтыгушко! Не гневайся.
Медведь вырос в лесу громадиной, смирен был, а тут, чуя, что остается один, взревел, разъярился, порвал кованую ордынскую цепь, кинулся к ватаге.
А как добежал, стал на четвереньки, ласково терся мордой о Тимошину спину; и тогда решили всею ватагой взять Топтыгу с собой.
Через Щапа из Рязани Клим прислал Кириллу известие. Кирилл вел свое воинство по тому пути, какой ему указал Клим.
Они шли не обочинами, а звериными лесными тропами, шли скоро, привычно. Но прежде, когда выходили на разбой, оружие брали неприметное, одежду надевали смеренную, а ныне оружью их любой князь мог позавидовать, кольчуги их отливали серебром, искрились позолотой. На иных шеломах поблескивали не то узоры, не то басурманские надписи, словно золотые червяки расползлись по стали. У всех и налокотники надеты были, и сапоги на ногах, а не лапти, как у многих ратников. Иные шли и своей красоты стеснялись, сами не догадывались, до чего складно это добро, которое они из разбитых возов в свои клети перекладывали.
Теперь шли, не опасаясь, что поймает их стража. Редкая стража против них теперь устоит. Да и кто ж посмеет тронуть, ежели они идут биться за Русь!
Они шли, примечая все на пути: птиц, следы зверей, белок на вершинах елей, лосей, перебегавших в деревьях, заросшие лесом остатки селищ.
Однажды поймали людей, пытавшихся от них укрыться, и оказалось – тоже ватажники!
– Чего ж убегаете? С нами идите!
– Куда?
– На Мамая!
– Постойте. Тут неподалеку бортники есть, мы их кликНем. – Кличьте!
Так, обрастая числом, от Скопина прошли они к Черным Курганам, обошли стороной Баскаки, чтобы не встречать там Дмитриевой либо Олеговой стражи, так же стороной миновали Дубок и вечером вышли на Куликово поле.
Это было пятого сентября 1380 года.
Где-то кричала сова. Ее унылый стон стоял над безмолвным полем.
– С ума, что ль, сошла? Весной ей время так ухать, а не теперь.
– Может, в теплые края собралась?
– А совы нешь улетают?
Дикая, никем не заселенная степь начиналась с Дона, от устья Смолки, от речки Непрядвы, до устья Ситки.