Дмитрий Донской
Шрифт:
Ордынцы в ужасе бежали, даже сами не зная почему, мчались, опрокидывая все, что попадалось под ноги, затаптывая раненых, разгоняя коней и стада собственного обоза, переворачивая кибитки и шатры!..
Пережив мгновенное замешательство из-за ужаса от вида своего удирающего войска, Мамай и сам бросился со всех ног подальше от проклятого для него поля. Его заботило даже не то, что догонят русские, а чтобы не снесли свои.
Конечно, прежде всего ордынцев гнал Засадный полк, еще полный сил и обозленный. Летели, кося налево и направо спины убегающего врага. Застоявшиеся и жаждущие крови, воины Владимира Андреевича
Еще не вернулась погоня, как выжившие или стоявшие во время боя в лагере начали обходить поле, разыскивая раненных. Смотреть на то, что творилось на вчера еще спокойном поле, было страшно. Столько убитых, столько крови, столько ужаса не видел никто.
Два больших войска бились на небольшом участке, теснота во время боя была немыслимой, а потому каждый упавший оказывался погребенным под другими такими же. Вернувшийся из погони Владимир Андреевич приказал относить в одну сторону поля раненых, а в другую погибших. Но главное — искать великого князя Дмитрия Ивановича.
Вот как раз его и не могли найти. В каждом рослом дружиннике видели князя, но все оказывалось не то. Принялись расспрашивать видоков. Юрка Сапожник сказал, что видел, как под князем убили лошадь в третьем часу. Потом донесли, что и вторая лошадь под Дмитрием Ивановичем пала, а сам он бился пешим. И еще рассказывали, и еще…
Но никто не видел, куда же делся князь. А на поле уже надвигались сумерки…
Нашли уже и Михаила Бренка, и Миколу Вельяминова, и обоих Акинфовичей Михаила и Ивана, и неугомонного Семена Мелика, которого столько раз гнали и не могли догнать мамаевские разъезды, и отца и сына князей Белозерских… Душа болела на всех глядючи. Но каждый раз с облегчением вздыхали: не тот!
Когда задели упавшую на него лошадь, Семен застонал. Окажись ратник чуть подальше, не услышал бы, но вот повезло, нагнулся, прислушался и потащил, теперь уже самого Семена. От боли тот застонал сильнее.
— Потерпи, милок, потерпи. Зато живой остался в этом ужасе.
И тут Семена пронзило от воспоминания, попытался хриплым голосом объяснить, где положил князя Дмитрия:
— Князь… князь…
— Да кончилась битва, не знаем, где князь.
— Я его положил… — а дальше сказать не успел, снова впал в забытье. Но ратники оказались сообразительными, потащили скорее к Владимиру Андреевичу, который стоял с поднятым стягом посреди поля.
— Владимир Андреевич, вот он что-то про князя бает!
Принесли воды, плеснули в лицо Семену, тот снова очнулся, снова стал говорить про Дмитрия Ивановича.
Владимир Андреевич склонился над парнем. Лицо залито кровью, поперек страшный шрам, но губы разлепил:
— Я Дмитрия Ивановича… под поваленной березой… там лежит… Он живой… оглушен сильно…
Десятки воинов метнулись обходить все поваленные березы, а Боброк склонился над Семеном:
— Э, паря, крепко тебя задело… А ну давай-ка я посмотрю…
Через некоторое время раздался радостный вопль:
— Здесь! Нашли!
Владимир бежал навстречу ратникам, спотыкаясь об убитых людей и лошадей, о завалы оружия и просто кочки.
— Митрий! Дмитрий Иванович! Ты жив ли?
Великий князь был жив,
Снова крик над полем:
— Князь Дмитрий Иванович живой! Живой князь!
Семен, чуть очнувшийся от боли, слабо улыбнулся:
— Живой…
Добравшись с помощью ратников до знамени, Дмитрий пригляделся к Семену:
— Это он меня трижды за бой от смерти спас. Кто ты, чей?
— Я с Миколой Васильичем пришел.
Кто-то ответил:
— Микола Вельяминов погиб.
— Микола?! — ахнул Дмитрий.
— Много кто, князь.
— Звать-то тебя как?
— Семен…
— А по отчеству?
— Быковы мы… — непривычно было Семке отчество свое называть, да и не знал он. Деревня Быково, а как дальше? Бог весть, не боярин же, чтобы родовичей до десятого колена помнить.
— Выживешь, поставлю воеводой, Семен Быков. Считай, уже воевода. — Дмитрий обернулся к Боброку: — Не только сам бился знатно, но и людьми распоряжался с умом, я видел.
Дмитрий Михайлович кивнул:
— Коли выживет, поставим. Порубили его сильно.
Но все эти речи Семен уже не слышал, снова впал в забытье. Последней мыслью была радость, что князя нашли, и живым….
А Дмитрий Михайлович пересказывал великому князю то, чего он не мог видеть во время боя, и то, как удирали ордынцы.
— Думали, и не догоним! Бит Мамайка, Дмитрий, ох как бит! Надолго потеряет желание к нам соваться!
— А где Ягайло?
Владимир Андреевич усмехнулся:
— Сторожа донесла, что снялся с места.
— Куда?
— Да домой же, обратно в Литву! А Олег стоит, где стоял. Сдержал слово свое.
— Дмитрий Михайлович, вели ордынцев отдельно складывать, а русских отдельно. И пусть всю ночь с факелами ходят, к каждому прислушиваются, приглядываются. Такая сеча была, что под трупами может быть много раненых. Отсюда не пойдем, пока всех либо не увезем, либо не похороним. — Великий князь чувствовал, что рано обрадовался, искореженные латы все же отдавили что-то внутри. Опустился на быстро подложенное кем-то из слуг седло, поднял голову, чувствуя, что должен напомнить еще одно: — Надо отправить гонца в Москву, чтоб ведали, что наша взяла.
— Давно посланы, Дмитрий! Сразу как погнали Мамайку, так и отправили троих с запасными конями.
Князь кивнул и, уже почти проваливаясь не то в беспамятство, не то просто в сон, заплетающимся языком добавил:
— И за Мамайкой хорошо смотреть, чтоб не вернулся и не напал снова.
Владимир Андреевич с удовольствием расхохотался:
— Митя, да его наши до самой Красивой Мечи погнали! Где уж тут вернуться!
— Это хорошо… хорошо…
Всю ночь выжившие ходили по полю с факелами, переворачивая трупы, разыскивая тех, кого еще можно было спасти. Павших было решено сносить в сторону завтра, пока важнее разыскать живых. Таких набралось много. Перевязывали раны, останавливали кровь, спешно рядили подводы, чтобы везти домой. Дома и стены помогают, а потому первый обоз отправился уже поутру. Конечно, забрать всех погибших, чтобы похоронить дома, невозможно, потому пришлось многим остаться лежать между Доном и Непрядвой.