Дневник
Шрифт:
Каждое воскресенье я бываю у Гонкура, хотя это мне дается нелегко. Он так одинок, всеми покинут! Это я основал его «Чердак» [31] .
Моментальный снимок может дать только ложное изображение. Снимите падающего человека, вам удастся дать один из моментов падения, но не само падение.
Я взял себе за привычку записывать все, что приходит в голову. Мне нравится отмечать свою мысль на лету, пусть она будет вредоносна или даже преступна. Ясно, что в этих заметках я не всегда таков, каков я на самом деле. Мы не ответственны за все причуды нашего мозга. Мы можем отгонять безнравственные и нелепые мысли, но не можем помешать
31
В доме Эдмона Гонкура, на его «Чердаке», ставшем впоследствии знаменитым, начиная с 1885 г. еженедельно собирались писатели: А. Доде, Золя, Гюисманс, братья Рони, Малларме, Сеар, Энник, Ренар и другие.
Как-то я записал, что неизгладимы только первые наши впечатления. Все прочее лишь повторение, просто привычка. Утром я обнаружил на этой странице след ногтя. Оказалось, что мадам Доде потихоньку от меня прочла это место и сделала на сей счет краткое, казалось бы, несложное заключение: «Он говорил «я люблю тебя» не только мне, но и другим женщинам. Я появилась после них. Так можно ли считать искренним это любовное признание?»
Жизнь — это ящик, полный колющих и режущих инструментов. Всякий час мы калечим себе руки до крови.
Я женился молодым, имея сорок тысяч франков долгу, по любви и по расчету, из страха перед разгульной жизнью и случайными связями. У моей жены была сотня тысяч франков. Мы сначала заплатили мои долги, а потом пришлось заложить бриллианты мадам Доде. Она вела наши счета, как хорошая хозяйка, но боялась слова «ломбард» и в своей приходо-расходной книге писала: «там».
Однажды приезжает к нам Глатиньи: «Я у тебя завтракаю», — говорит он. Отвечаю: «Я счастлив, что ты опоздал, потому что у меня был только хлебец, ценой в одно су, и, веришь, — мне еле-еле хватило». Глатиньи потащил меня к Банвилю [32] , у которого мы взяли взаймы сорок су.
32
Банвиль Теодор де (1823–1891) — поэт, драматург, прозаик и критик. Входил в группу поэтов-парнасцев. Автор романа «Марсель Рабль» (1891).
Банвиль — человек, которого я еще не знаю. Он не слушает других, он не любит «перелистывать» чей-нибудь ум и, как покупатель в разговоре с приказчиком, улавливает только те слова, на которые нужно отвечать. Этот человек начинен анекдотами, очень хорошо их рассказывает, и это лучшая сторона его таланта, но я еще не имел случая насладиться его рассказами. А ведь мы знакомы с тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.
Не думайте о семье! Никогда вы ее не удовлетворите. Отец однажды слушал мою пьесу. Какой-то господин, сидевший рядом с ним, сказал: «Скука», — и мой добрый отец сейчас же признал это суждение окончательным, и потом уже ни успех пьесы, ни статьи в газетах, ничто не смогло изменить это мнение, которым он был обязан какому-то глупцу… А однажды мой сын провел вечер в обществе нескольких моих врагов, которые, нисколько не стесняясь, меня ругали. Он мне потом наговорил такого… Я все это записал в свою книжку, и когда-нибудь он, мой бедный мальчик, узнает, что я о нем думал в тот вечер. Эта тетрадь — для него, и я не хочу, чтобы ее когда-либо опубликовали. Он прочтет это после моей смерти.
Вы добьетесь своего, Ренар. Я в этом уверен, и вы будете зарабатывать деньги, но для этого нужно все-таки, чтобы вы время от времени давали себе пинка в зад!..
Символисты, — что за нелепые и жалкие люди! Не говорите мне о них! Никакой мистики нет. Всякий одаренный человек пробивается, и я фанатически верю, что каждое
Я горячо пожал руку Доде и сказал ему: «Дорогой мэтр, теперь я заряжен надолго».
3 марта.Пытаться очистить авгиевы конюшни с помощью зубной щетки.
5 марта.Вчера у Доде: Гонкур, Рони, Каррьер, Жеффруа, супруги Тудуз и супруги Роденбах. Почему я вышел оттуда с чувством омерзения? Должно быть, раньше я считал, что Гонкур не такой, как все мы, грешные. Неужели старики так же мелки, как и молодые? Не довольно ли мудрить над бедным Золя? Они обвиняют его теперь в склонности к символизму… А Банвиль, «этот старый верблюд», как его зовет Доде, все еще острит, и на сей раз довольно удачно. «Если бы я строил, — говорит он, — генеалогическое древо Золя [33] , я бы повесился в один прекрасный день на этом древе».
33
Генеалогическое древо Золя — родословная семьи Ругон-Маккаров, историю которой Золя изобразил в своей двадцатитомной эпопее под тем же названием.
Схема «генеалогического древа» была помещена Золя в качестве приложения к роману «Страница любви» (1878), но позднее перенесена в последний роман эпопеи «Доктор Паскаль» (1893).
Гонкур похож на толстого военного в отставке. Я не заметил его остроумия, он, очевидно, приберегает его на следующий раз. По первому впечатлению, это мастер повторений, которые мне претят и в творчестве Гонкуров. Рони — ученый болтун, ему доставляет удовольствие цитировать Шатобриана, особенно «Загробные записки».
Роденбах — поэт, который находит, что нам не хватает наивности, который принял всерьез статью Рейно о Мореасе и который не узнает себя больше в иронических замечаниях Барреса. Его просили что-нибудь прочесть. Он начал ломаться. Мы настаивали. Он сделал вид, что вспоминает стихи; но о просьбе забыли, заговорили о чем-то другом, а он так и не прочел своих стихов.
Скверный был вчера день. В «Эко де Пари» нашли, что моя новелла «Незадачливый скульптор» слишком тонка, а я вот не нашел слишком тонкими наших великих людей. Новеллу не приняли.
У них есть альбомчик, который мадам Дардуаз подарила Люсьену, младшему сыну Доде: всех прибывших просят написать что-нибудь. Я написал вот что:
«Луч солнца скользит по паркету. Ребенок замечает его и наклоняется, надеясь схватить. Но только ломает ногти. Он отчаянно кричит: «Хочу солнечный луч!» — и начинает плакать, гневно топая ножками.
Но солнечный луч исчезает…»
Что я хотел этим сказать — сам не знаю.
Мадам Дардуаз. Теперь любовь к юности и жизни можно обнаружить только у очень пожилых женщин.
Роденбах рассказывает, что Шарль Морис, представляясь господину Перрэну, издателю «Ревю Блё», заявил: «Сударь, мне нужно сказать так много. Так много нужно сказать именно сейчас». После чего вытащил из кармана клочок бумажки: 1. Символизм. 2. Расин, мой обожаемый Расин (здесь эффектная пауза). 3. Природа и символ. 4. Символ и природа. Это ведь не одно и то же. Всего будет тридцать шесть статей».
Доде говорит:
— Школы — это специальность французов… Я имел бы куда больше успеха, если бы открыл лавочку напротив лавочки Золя. Но по какому-то равнодушию мы с ним не объединились, и сейчас вся пресса говорит только о Золя. Слава принадлежит только ему.
Потом он заговорил о романе Банвиля «Марсель Рабль». Нападал на него за то, что тот хочет делать роман, не опираясь на документы. Гонкур замечает:
— Я лично еще не решаюсь погрузиться в это густое тесто.
Роденбах сказал: