Дневник
Шрифт:
Тем утром, в магазине багета, Питер подогнал друг к другу уголки рамы. Втер голыми пальцами клей и в каждом углу просверлил дырочки для шурупов.
Продолжая стоять между окном и верстаком, перекрывая тенью солнечный свет, Мисти спросила:
— Ты правда думаешь, хорошо получилось?
А Питер отозвался:
— Знала бы ты…
Ты отозвался.
Питер сказал:
— Ты заслоняешь мне свет. Я не вижу.
Всевозможное собачье говно, кончина и блевотина. Проводя стеклорезом по стеклу, не отрывая
— Сверхмерзкая вонь еще не значит, что их работы — искусство.
Разломив стекло на два куска, Питер сказал:
— Говно — эстетическое клише, — рассказал, что итальянский художник Пьеро Манзони закатывал собственное дерьмо в банки, клеил наклейки «100 % ЧИСТОЕ ГОВНО ХУДОЖНИКА», и люди покупали их.
Питер так пристально разглядывал свои руки, что пришлось посмотреть и Мисти. Она не следила за окном, и они услышали, как позади звякнул колокольчик. Кто-то, должно быть, вошел в магазин. Еще одна тень упала на верстак.
Питер окликнул, не оборачиваясь:
— Эй.
И тот новый парень отозвался:
— Эй.
Этот товарищ был Питеровых лет, блондин с клочком волос на подбородке, но с таким, какой бородкой не назовешь. Еще один студент с худфака. Он был очередным богатым мальчиком с острова Уэйтензи, и стоял, разглядывая голубыми глазами картину на верстаке. Он криво ухмыльнулся, точь-в-точь как Питер, как человек, смеющийся над тем фактом, что у него нашли рак. Как человек, поставленный перед строем клоунов с боевыми винтовками.
Не поднимая глаз, Питер отполировал стекло и вставил его в новую рамку. Спросил:
— Понял, о чем я говорил насчет картины?
Тот друг посмотрел на обвитый террасами дом, на штакетник и синичек. Ни подпись «Мисти Мария Клейнмэн». Криво улыбнувшись, встряхнув головой, он сказал:
— Это дом Тапперов, точно.
Это был дом, который Мисти попросту выдумала. Измыслила.
В ухе того друга была единственная сережка. Предмет старинной бижутерии, в стиле острова Уэйтензи, как у всех приятелей Питера.
В его волосы было зарыто причудливое филигранное золотое кольцо, обрамляющее сердечко из глазури, отблески красных стекляшек, украшений из резного стекла в золоте. Он жевал жвачку. Мятную, судя по запаху.
Мисти сказала:
— Привет, — представилась. — Я Мисти.
А тот друг посмотрел на нее, подарив ей все ту же улыбку обреченного. Жуя жвачку, спросил:
— Так это она? Она — мистическая леди?
А Питер, просовывая картину в рамку, за стекло, глядя только на свою работу, сказал:
— Боюсь, что так.
Не отрывая от Мисти глаз, перепрыгивая взглядом с одной ее части на другую, по рукам и ногам, лицу и груди, тот друг склонил голову набок, изучая ее. Не переставая жевать жвачку, он спросил:
— Ты уверен, что это точно
Какая-то сорочья часть Мисти, какая-то маленькая принцесса внутри нее, не могла отвести глаз от сверкающей красной сережки парня. От сердечка из искрящейся глазури. От красного отблеска рубинов резного стекла.
Питер пристроил кусок картонной подкладки позади картины и запечатал ее по краю липкой лентой. Проводя пальцем по ленте, приглаживая ее, он сказал:
— Картину сам видел.
Он приостановился и вздохнул, его грудь вздулась и опала, и он добавил:
— Боюсь, она — та самая.
А глаза нашей Мисти были прикованы к переплетению белокурых волос того друга. Красный отблеск сережки оттуда — это были рождественские огоньки и именинные свечки. В солнечном свете, падавшем в окно магазина, сережка была фейерверком на Четвертое июля и букетом роз в День святого Валентина. Глядя на искорки, она забыла, что у нее есть руки, лицо, имя.
Забыла, как дышать.
Питер заметил:
— Что я тебе говорил, чувак? — теперь он смотрел на Мисти, наблюдая ее очарование красной сережкой, и Питер сказал:
— Она не может устоять перед старинными украшениями.
Блондин заметил, что Мисти его разглядывает, и его голубые глаза метнулись в сторону, чтобы рассмотреть, к чему прикован взгляд Мисти.
В отблесках резного стекла сережки были искорки шампанского, которого Мисти никогда не видела. Там были искры пляжных костров, взлетающих спиралью к летним звездам, о которых Мисти могла лишь только мечтать. Там были отблески хрустальных люстр, которые она рисовала в каждой воображаемой гостиной.
Все томление и глупая нужда бедной одинокой малышки. Какая-то дурацкая, беспросветная часть ее, не художница, но внутренняя дурочка, влюбилась в эту сережку, в ее роскошный блеск. Сахарный блеск сладостей. Сладостей в вазочке граненого стекла. В вазочке в доме, где она никогда не была. Ничего глубинного или сокровенного. Все те же вещи, которыми мы запрограммированы восхищаться. Блестки и радуги. Эти браслеты, на игнорирование которых ей уже должно было бы хватать образования.
Блондин, друг Питера, потянулся рукой и коснулся волос, потом уха. У него так резко отвисла челюсть, что жвачка вывалилась на пол.
Твой друг.
А ты сказал:
— Осторожно, братан, смотри — уведешь ее у меня.
А тот друг, пробираясь пальцами наугад, путаясь в волосах, рванул сережку. От щелчка все трое зажмурились.
Когда Мисти открыла глаза, блондин протягивал сережку, его голубые глаза наполнились слезами. Разорванная мочка повисла двумя рваными лохмотьями, раздвоенная, и с каждого кончика капала кровь.
— На, — сказал он. — Держи, — и швырнул сережку на верстак. Та приземлилась, золото и поддельные рубины брызнули красными искрами и кровью.