Дневник
Шрифт:
– С которой из двух? Которая восторжествует?
– Я буду в состоянии сказать это только тогда, когда они будут уже действовать, но многие против А.
– А они скоро начнут действовать?
– Этого нельзя знать: папа еще есть, нельзя же убивать папу! Папа должен жить..
– А Антонелли долго проживет? Alexis покачал головой.
– Значит, он очень болен?
– О, да!
– Что с ним?
– У него болят ноги, у него подагра, и вчера… нет, третьего дня у него был страшный припадок. У него разложение крови; я не могу говорить этого даме.
– Да это и не нужно.
– Не
Его рука дрожала и заставляла дрожать меня всем телом; я отпустила его руку и успокоилась.
– Возьмите это,- сказала я ему, подавая письмо Пьетро, запечатанное в конверт, подобный предыдущему.
Он взял его и точно так же, как предыдущий, прижал к сердцу и ко лбу.
– Эге,- сказал он,- этот моложе, он очень молод. Это письмо написано уже несколько времени тому назад, оно написано в Риме, и с тех пор эта личность уже уехала оттуда. Она все еще в Италии… но не в Риме… Там есть море… Этот человек в деревне. О, конечно, он переселился со вчерашнего дня, не более суток… Но этот человек имеет какое-то отношение к папе, я его вижу сзади папы… Он связан с Антонелли, между ними близкое родство.
– Но каков его характер, каковы его наклонности, мысли?
– Это странный характер… замкнутый, мрачный, честолюбивый… Он думает о вас постоянно, но более всего он хочет достигнуть своей цели… Он честолюбив.
– Он меня любит?
– Очень, но это странная натура, несчастная. Он честолюбив.
– Но тогда он меня не любит?
– Нет, он вас любит, но у него любовь и честолюбие идут рука об руку. Вы ему нужны.
– Опишите мне его подробнее с нравственной стороны.
– Он противоположность вам,- сказал Alexis, улыбаясь,- хотя такой же нервный.
– Каковы их отношения с кардиналом?
– Нет, они не ладят, кардинал давно уже против него из-за политических мотивов.
Я вспомнила, что Pietro мне говорил всегда: «Дядя не стал бы сердиться на меня за клуб или за волонтариат; что ему до всего этого? Это он из-за политики».
– Но он – его близкий родственник,- продолжал Алексис.- Кардинал им недоволен.
– В последнее время они не виделись?
– Подождите! Вы думаете о слишком многих вещах, эти вопросы трудны, я смешиваю этот листок с другим! Они были в одном конверте.
Это верно, вчера они были в одном конверте.
– Смотрите же, постарайтесь увидеть.
– Я вижу! Они виделись два дня тому назад, но они были не одни: я его вижу с дамой.
– Молодой?
– Пожилой – его матерью.
– О чем они говорили?
– Ни о чем ясно, что-то стесняло их… Сказали лишь несколько неопределенных слов, почти ничего, об этом браке.
– О каком браке?
– О браке с вами.
– Кто говорил об этом?
– Они. Антонелли не говорил, он предоставлял им говорить. Он против этого брака, особенно с самого начала. Теперь он смотрит на это лучше и несколько лучше переносит эту мысль.
– А каковы мысли молодого?
– Они уже установились, он хочет жениться на вас, но Антонелли этого не хочет. С очень недавнего времени он все-таки менее враждебен.
Графиня М. очень смущала меня, но я храбро продолжала,
– Если этот человек думает только о своей цели, то он не думает обо мне?
– О! Но я же вам говорю, что для него вы и честолюбие составляете одно и то же.
– Значит, он меня любит?
– О! Очень.
– С каких пор?
– Вы слишком волнуетесь, вы меня утомляете… вы задаете мне слишком трудные вопросы… я не вижу…
– Ну… постарайтесь!
– Я не вижу… давно! Нет, я не вижу.
– Какое отношение он имеет к Антонелли?
– Близкий родственник.
– А Антонелли имеет свои виды на этого молодого человека?
– О, да, но они разъединены политикой, хотя теперь все обстоит лучше.
– Вы говорите, что Антонелли против меня?
– Очень. Он не хочет этого брака из-за религии… Но он начинает смягчаться… о, очень мало… все это зависит от политики. Я же вам говорю, что Антонелли и этот молодой человек несколько времени тому назад были совершенно разъединены, Антонелли был безусловно против него…
Итак, что скажете вы обо всем этом? Вы считаете все эти веши шарлатанством? Если это и шарлатанство, то оно дает удивительные результаты!
Я записала все совершенно точно; быть может, я что-нибудь пропустила, но ничего не прибавила. Разве это не удивительно, разве это не странно?
Тетя разыграла неверующую, так как она ужасно рассердилась на кардинала, она начала высказываться против Alexis, без цели и смысла, и это страшно раздражало меня, так как я знала, что она не думает ничего из того, что говорит.
Насколько вчера мое настроение было повышено, настолько же оно понизилось сегодня.
Суббота, 22 июля. Я больше не думаю о Пьетро, он не достоин этого, и, славу Богу, я не люблю его.
До третьего дня я каждый вечер просила Бога, чтобы Он сохранил мне его и дал возможность одержать победу. Я больше не молюсь об этом. Но Бог знает, как я желала бы отомстить, хотя и не смею просить на это Его помощи.
Месть, конечно, чувство не христианское, но оно благородно; предоставим мелким людям забвение оскорблений. Да, впрочем, это возможно только тогда, когда ничего другого не остается делать.
Воскресенье, 23 июля. Рим… Париж… Сцена, пение… живопись! Нет, нет. Прежде всего – Россия! Это самое главное. Итак, рассуждая благоразумно, будем благоразумны и на деле. Не позволим сбить нас с пути блуждающим огням воображения.
Прежде всего Россия! Только бы Бог помог мне. Я написала маме. Я отделалась от любви, и ушла по уши в дела. О, только бы Бог помог мне, и все пойдет хорошо.
Да будет моей заступницей Святая Дева Мария!
Четверг, 27 июля. Наконец, вчера в 7 часов утра мы выехали из Парижа. Во времена путешествия я занималась преподаванием истории Шоколаду, и разбойник, благодаря этому, уже имеет некоторое понятие о древних греках, о Риме во время царей, республике и, наконец, Империи, и из истории Франции – начиная с «короля, которого свергли с престола». Я объяснила ему сущность различных теперешних историй, и Шоколад находится аи courant всего; он даже знает, что такое депутат. Я ему рассказывала, а затем спрашивала его.