Дневник
Шрифт:
– Сердиться не на что,- сказал отец.- Если бы ты хотела, ты пригласила бы его, а я ушел бы под благовидным предлогом.
– Папа, вы не добры сегодня, и нечего об этом больше говорить, довольно!
Четверг, 14 сентября. Говорили о намерении Паши уехать, пока тот ходил взад и вперед и пересматривал ружья, так как он «охотник перед Господом», как Нимврод. Отец просил его остаться, но раз этот упрямый человек сказал «нет!», то не изменит слова ни за что на свете.
За его молодость и мечтательность я прозвала
– Не просите меня остаться, умоляю вас, потому что не могу вас послушаться.
Мои просьбы были напрасны, но мне приятно было бы удержать его, особенно потому что я знала, что это невозможно.
На станции мы встретились с тетей Лелей, его матерью, и с дядей Николаем, которые пришли проводить меня.
Толпа была огромная, по случаю отъезда пятидесяти семи волонтеров в Сербию. Я бегала по станции с Полем, с Мишелем, с тетей, с Пашей, с каждым поочередно.
– Право, Паша не любезен,- сказала тетя Леля, услыхав, в чем дело.
Тогда, стараясь не смеяться, я подошла к Паше и прочла ему внушение сухим и оскорбленным тоном, но так как у него были слезы на глазах, а я боялась рассмеяться, то я ушла, чтобы не нарушить смехом произведенного впечатления.
Трудно было двигаться, и мы едва добрались до нашего отделения.
Мне приятно было видеть толпу после деревни, и я подошла к окну. Давка, крик… но вдруг меня поразили молодые мужские голоса, которые лучше и чище женских. Они пели церковную песнь, и могло показаться, что это хор ангелов. Это были архиерейские певчие, певшие на молебне за волонтеров.
Все обнажили головы, и у меня захватило дыхание от этих звучных голосов и этой божественной гармонии. Когда молебен кончился, я увидела, как все машут шляпами, платками, руками, и с блестящими от одушевления глазами, тяжело дыша, я могла только прокричать «ура», как кричали другие, и плакать, и смеяться.
Крики продолжались несколько минут и замолкли только тогда, когда тот же хор запел «Боже, царя храни».
Но молитва за Государя показалась бессодержательной после молитвы за тех, которые шли умирать и спасать своих братьев.
И Государь оставляет в покое турок! Боже!
Поезд тронулся среди неистовых «ура»!
Я обернулась и увидела Мишеля, который смеялся, и папа, который кричал: «Дурак». Это вместо того, чтобы кричать «Ура!»
– Папа, Мишель! Да как же можно! Кричите же! Из чего вы созданы. Господи!
– Вы не прощаетесь со мною?- спросил Паша, не переменивший своего решения и весь красный. Поезд уже тронулся.
– До свидания, Паша,- сказала я, протягивая ему руку, которую он схватил и молча поцеловал.
Мишель играет роль ревнивого и влюбленного. Я наблюдаю за ним, когда
Вот я снова в Полтаве, в этом гадком городе. Харьков более знаком мне: я провела там целый год перед отъездом в Вену. Я помню еще все улицы, все магазины, и сегодня на станции узнала даже доктора, который лечил бабушку. Я подошла к нему и говорила с ним.
Он был удивлен, увидев меня взрослою, хотя дядя Николай уже обращался ко мне при нем.
Мне хочется вернуться туда. «Ты знаешь край, где лимонные рощи цветут». Не в Ниццу, а в Италию.
Пятница, 15 сентября. Сегодня утром Поль привел ко мне маленького Степу, сына дяди Александра. В первую минуту я его не узнала. Я не обратила внимания на большее или меньшее удовольствие, которое доставило отцу присутствие одного из Бабаниных, и занялась миленьким мальчиком.
Наконец, отец поехал со мною к полтавской знати.
Прежде всего, мы были у губернаторши. Губернаторша – светская женщина, очень любезная, что можно сказать и о губернаторе. У него было «собрание», но он вышел в гостиную и сказал отцу, что никакое собрание не может помешать ему посмотреть на такую очаровательную барышню.
Губернаторша проводила нас в переднюю, и мы отправились к другим высокопоставленным людям.
Мы были у вице-губернатора, у начальницы «института для благородных девиц», m-lle Волковысской, дочери Кочубея. Потом я взяла извозчика и отправилась к дяде Александру, который здесь в гостинице с женой и детьми.
Ах! Как хорошо быть у своих! Не боишься ни критики, ни сплетен… Может быть, семья отца кажется мне холодной и злой по сравнению с нашей, где все замечательно дружны, согласны и любят друг друга.
В разговорах о делах, о любви, о сплетнях я провела очень приятно два часа, по прошествии которых ко мне начали являться посланные от отца. Но так как я отвечала, что еще не расположена уезжать, то он приехал сам, и я промучила его еще полчаса, копалась, искала булавки, мой платок и т. д.
Наконец, мы уехали, и, когда мне показалось, что он успокоился, я сказала:
– Мы допустили большую бестактность.
– Какую?
– Мы были у всех, кроме m-me M., которая знает maman и знала меня ребенком.
Последовал целый разговор, окончившийся отказом. Когда губернатор спросил меня, сколько времени я пробуду у отца, я сказала, что надеюсь увезти его с собою.
– Ты слышала, что сказал губернатор, когда ты сказала, что собираешься увезти меня?- спросил мой славный родитель.
– А что?
– Он сказал, что на это нужно разрешение министра, как предводителю дворянства.
– Ну так хлопочите скорее, чтобы ничто не могло задержать нас.
– Хорошо.
– Так вы едете со мною.