Дневник
Шрифт:
[строка отточий]
Стихи Светлова читает Нина Никитина, в которую он был влюблен[139]. Но кто знает об этом кроме нее самой и меня? Ей было посвящено не одно его стихотворение и несколько экспромтов-шуток.
5 окт. На Ленфильме с пол-десятого утра до шести вечера.
Сначала смотрим с Зямой Гердтом[140] «Возвращенную музыку». Все именно так, как и ждал. Актеры невыносимы. Хорош только Любашевский[141]. Я взвинчиваюсь, но стараюсь себя сдержать, что мне почти удается. <…> Потом разговор с Головань[142]
Почти ночью звонок Л. Я. Гинзбург. Она говорит, что в Лен-де сейчас Н. Л. Гурфинкель — составительница парижского сборника о Мейерхольде и переводчица моих эссеев, и зовет к себе в гости для знакомства с ней.
Это как нельзя более кстати — хоть немножко уйти от ленфильмовских дел.
9 окт. Вчера вечером с Эммой у Л. Я. Гинзбург. Знакомство с Л. Я. Гурфинкель, моей французской переводчицей, составительницей парижского сборника о Мейерхольде. Милая, симпатичная старая дама, участница Сопротивления, далекая от эмигрантских кругов. Еще были: ее сестра, тоже старушка, проф. М. Гуковский с женой и какая-то лингвистка.
Я пил водку с удовольствием. М. Гуковский (брат литературоведа Гуковского[143], умершего в тюрьме) злоязычен и говорлив.
11 окт. <…> Письмо от Н. Я. В ответ на мой отзыв о Бердяеве, пишет, что она «вся в его власти»… Настроена плохо, мысли о смерти. <…>
Приехав в Москву, узнал, что умер Генрих Нейгауз. Меня познакомил с ним на спектакле «Первая симфония»[144] в театре Лен. Комсомола К. Г. Паустовский. Я очень ценю его отличную книгу «Об искусстве фортепьянной игры», содержание которой куда шире заглавия.
По рассказу Левы, И. Г. Эренбург отверг поправки, сделанные редакцией «Нов. мира» и согласованные с ЦК. У него сидел Закс 5 часов и уехал ни с чем. Новомирцы сами хвалят И. Г. и считают, что он поступил правильно. <…>
Из Союза писателей исключен Оксман[145], будто бы за то что он передал за границу какие-то рукописи (в том числе воспоминания Е. М. Тагер о тюрьме и лагере)[146]. Он держался твердо и сказал, что не возражает против своего ареста, если по его делу будет открытый процесс, где он выскажется о свободе печати в СССР. Еще будто бы исключен Тарсис, напечатавший свой роман за границей[147]. <…>
12 окт. Космический корабль «Восход» с тремя космонавтами — Комаровым, Феоктистовым и Егоровым стартовал сегодня в 10 с чем-то часов. <…>
13 окт. Трое космонавтов на корабле «Восход» приземлились утром, сделав 16 витков вокруг планеты. Американское радио намекает на то, что спуск был преждевременным и вынужденным из-за порчи передатчика.
15 окт. <…> Будто бы Романов подал докладную записку о снятии Твардовского из «Нов. мира». <…>
Говорят о новом романе Соложеницына. Действие его происходит в закрытом городе, где живут зека и вольнонаемные. Видимо Твардовский будет пытаться его напечатать. <…>
Под вечер у Левы Сарнов, скептичный, спокойный, умный, но не блестящий и чем-то ограниченный. У Балтера открылась язва и его кладут в больницу. <…>
По слухам преемником Н[икиты] С[ергеевича]
В сообщении о завтраке президенту Кубы среди участников не было имени Хрущева, как и в числе присутствовавших нынче в Большом театре на торжеств. заседании в честь Лермонтова…???…
16 окт. Пишу это в половине восьмого утра. Передо мной сегодняшний номер «Правды» с указами и постановлениями об отставке Хрущева по его просьбе из-за «преклонного возраста и ухудшающегося здоровья»… <…>
17 окт. <…> Общее настроение (наблюдал это и днем в Литфонде, и в Доме литераторов) — подавленность и чувство оскорбления от заговорщи[че]ско-закулисного характера реорганизации прав[ительст]ва.
Индифферентизм, с цинической ухмылкой, населения. Это самое опасное в происшедшем. <…>
<…> Кто-то вслух громко (ЦДЛ) говорит, что теперь м. б. отменят реформу орфографии и это будет главным плюсом происшедшего.
<…> Остаюсь в клубе на вечер памяти Тынянова.
<…> Лучше всех (говорят: Каверин, [Н.] Степанов и Трауберг[148]) говорит Илья Григорьевич. Пожалуй, это самое блестящее его выступление за последнее время. Он говорит о «густоте культуры» Тынянова, о том что такие как он, «соль» интеллигенции, о том что нам до зарезу «нужна высококультурная элита» — и это особо актуально звучит в день верхушечного, почти дворцового переворота в правительстве. Встретили его почти овацией и проводили так же. Я сидел с Левой и Рассадиным.
В перерыве Любовь Мих. зовет меня ехать к ним и мы едем с И. Г. и Ириной[149].
<…> Рюриков[150] рассказал И. Г. о пленуме: накануне на президиуме выступал только что приехавший Хрущев. Он будто бы чуть не плакал, просил оставить ему хоть какую-нибудь работу, говорил о служении народу, но увидев непреклонные лица сговорившихся без него обо всем своих вчерашних соратников, многие из которых были его протежэ, замолчал. На пленуме он молчал. <…>
Сидел у Эренбургов до трех четвертей первого (с пол-десятого, примерно). <…> И. Г. вспоминает о своих разговорах с Хрущевым, о холодном хамстве Аджубея. И несмотря на то, что полтора года назад он был незаслуженно резко оскорблен Хрущевым, он жалеет его. <…>
Его рассказы о поправках, предложенных «Нов. миром», — особенно вымарывались фразы, где есть слова «еврей», «молчание» и «Бубновый валет», выбрасывалось все о космополитах и пр. Он из ста шестидесяти поправок принял половину и отказался от прочего. Сейчас все вообще повисло в воздухе. <…> Его рассказ о Суслове: догматик, сухарь, но образован. Ильичев неглуп, но бессовестен. Пономорев безличен и безгласен. Я рассказываю слух, слышанный в ЦДЛ, что Ильичев будет мининделом. И. Г. сомневается. Слух о том, что Суслов сказал, что Хрущев принимал необдум. и единоличные решения в области искусства, и о том что он будто бы поссорил нас с западной интеллигенцией, он считает маловероятным. А если это и было сказано, то м. б. относится к разрешению «Ивана Денис.» и «Теркина на том свете». Он считает, что Твардовский может быть снят, и при всей его нелюбви к Твард[овскому] — это очень плохо. Рассказ о спорах Роже Гароди[151] с Ильичевым при молчавших Анисимове и Поликарпове. <…>