Дневник
Шрифт:
Как-то я с Батюшкой стал говорить о нотном пении в церквах. Я лично его не любил и не люблю, как развлекающее мысли и внимание молящегося, вследствие чего не могущее способствовать молитве. По крайней мере это я должен сказать относительно себя. Кроме того, если придется удачно пропеть, то этим самым дается повод к тщеславию, если же неудачно, то — досада и раздражение. Такого же мнения и Батюшка:
— Нотами поющие связываются по рукам и ногам. Нет свободного творчества, чувства. Как только появляются на сцену «картесы-распартесы», все пропало (таким словом Батюшка назвал, по-видимому, всю совокупность
Я уже забыл подробности, только помню то, что Батюшка не одобрял нотного пения.
Прихожу к Батюшке, сказал, что было нужно, и сам Батюшка начал говорить следующее:
— Весь мир находится как бы под влиянием какой-то силы, которая овладевает умом, волею, всеми душевными силами человека. Одна барынька рассказывала, что был у нее сын. Был очень религиозен, целомудрен, вообще, был хороший мальчик. Сошелся с товарищами и стал неверующим, развратным, словно кто-то овладел им и заставляет его все это делать. Очевидно, что это посторонняя сила, сила злая. Источник ее — диавол, люди же являются только орудиями, посредством. Это антихрист идет в мир, это — его предтечи. Про это Апостол говорит: «Пошлет им духа заблуждения, духа лестча…зане любви истины неприяша…»(см. 2 Фес. 2, 10–12).
Что-то мрачное, ужасное грядет в мир. Человек остается даже как бы беззащитным; настолько им овладевает эта злая сила, что он не сознает, что делает. Все эти забастовщики… Даже внушается самоубийство и совершается. А почему это происходит? Потому что не берут оружия в руки: не имеют при себе Имени Иисусова и крестного знамения. Никто не согласится сотворить молитву Иисусову да крестное знамение: «Это такие археологические древности, совершенно отжившие свой век, ведь мы…»
Постоянно имейте при себе Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго», и открывайте помыслы. Все св. отцы говорят, что проходить Иисусову молитву без проверки никак нельзя. Имя Иисусово разрушает все диавольские приражения, ибо они не могут противиться силе Христовой. Все козни диавольские разлетаются в прах. Почему так и как это происходит, мы не знаем, знаем только, что это действительно так.
Был у нас в Скиту один блаженный иеромонах. Выйдет он вечером и начнет ходить по Скиту. Конечно, творил Иисусову молитву. Ходит, ходит и слышит: в монастыре заблаговестили к утрени, и он пойдет на правило. Все св. отцы говорят, что ночь способствует молитве. Силы души как-то не развлекаются. Этот иеромонах говорил, что «услышишь, как 12 часов пробьет». Вообще ночью хорошо молиться.
Проверка при Иисусовой молитве должна, главным образом, состоять в откровении помыслов (я так понял). Например, помысл говорит: «Что ты так молишься? Надень вериги, только чтобы никто не знал». Наденет, и сразу самомнение: «Несть, якоже прочии человецы.» Я! И пойдет это «Я» повсюду и все погубит. А ведь следовало этот помысл открыть. «Нет, — сказали бы тебе, — лучше быть посмиреннее да укорять себя. Не надо лучше никаких вериг», — и спасен от самолюбия и возношения. Главное и самое первое — смиряйтесь и смиряйтесь.
Сейчас на благословении я сказал про тщеславные помыслы, беспокоящие меня особенно во время моего келейного правила:
— Я стараюсь читать по возможности не спеша и вникая в смысл
— Да, это тщеславие, с которым надо бороться. Не принимайте этой мысли.
— Как же мне это не принимать?
— Не принимать — значит не обращать внимания. Этот бес не сразу отстанет, — все равно как собака: ее хлещешь, гонишь от себя, а она все идет да лает, так и бес тщеславия. Не обращайте внимания. А если вы видите, что начинаете читать лучше и с большим чувством, то обращайтесь к Богу с благодарением и самоукорением. Тогда этому бесу нечем будет попользоваться от вас, и он уйдет. Но не совсем, он вас не оставит и на следующий раз опять пожалует. Да, у монаха все время идет брань в помыслах!
Преп. Иоанн Лествичник считает тщеславие не отдельною страстью, а присоединяет его к гордости. «Тщеславие, усилившись, обращается в гордыню. Тщеславие делает то, что безголосый начинает петь, ленивый становится ретивым, сонливый становится бодрым» и т. п. Св. Иоанн Кассиан Римлянин {9} , замечая это, удивляется лукавству, хитрости и злобе этого беса. И как все святые избегали тщеславия, как осторожно они к нему относились! Например, батюшка о. Амвросий около себя имел всегда палочку, и когда кто-либо начинал говорить могущее возбудить тщеславие, он брал палочку и начинал ею помахивать. Его спрашивали:
— Зачем вы, Батюшка, палочкой-то машете?
— Да вот, я думаю, что скоро она по твоей спине прогуляется.
— Да, да… оставим лучше, Батюшка, этот разговор.
— Ну вот, так-то лучше.
Батюшка сказал мне сейчас, что, словно чума, словно некая душевная болезнь, нападает на всех уныние, тоска, жизнь становится не мила, решаются на самоубийство, не хочется ничего делать. Батюшка в пример привел какую-то барышню, бывшую у него.
— Сидит целый день в углу без дела. «Что же вы чувствуете?» — «Тоску». А ведь красавица, богата, недавно окончила гимназию с золотой медалью. Может быть, была влюблена, ибо после этого бывает что-то вроде сумасшествия. Нет. И истинная девственница… Спаси, Господи, и помилуй! — Батюшка перекрестился.
Это, должно быть, действительно очень тяжелое состояние, но я его по Божией милости не испытал. Как мне надо благодарить Господа за Его великие милости к моему окаянству?!
Батюшка мне благословил читать «Лествицу». Действительно, это дивная, глубокая книга: чудное доказательство плодотворности послушания, ибо она написана за послушание. Так вот, я недавно прочел в ней такие слова: «Не избегай рук того, кто привел тебя к Господу; ибо во всю жизнь твою ни перед кем не должен ты иметь такого почтительного благоговения»(4, 72). Я подумал: «Кто же меня привел к Господу? Кто меня вскормил духовно (если так можно сказать)? Кто мне открыл глаза на жизнь? Кто мне показал иночество, конечно, настолько, насколько это все может понять моя спящая, если не мертвая душа? За кого я держусь?» Это — Батюшка. Я к нему чувствую и любовь, если только я могу любить, и расположение, я ему обязан тем, что я не в миру, я ему обязан более чем кому-либо другому.