Дни чудес
Шрифт:
Когда наша труппа выбрала для постановки пьесу, в которой была роль пятнадцатилетней девочки, я буквально упросила Салли дать ее мне. Она сказала, что это было бы здорово, но сперва я должна спросить разрешения у папы «по причине здоровья». Я знаю, это потому, что он беспокоится обо мне, а не потому, что считает, будто я плохо сыграю и опозорю его театральную империю. В идеале он желал бы держать меня взаперти в какой-нибудь комнатушке и никогда не выпускать оттуда. Нет, постойте, не так! В идеале он желал бы завернуть меня в пузырчатую упаковочную пленку… О-о господи, не важно! Вы меня поняли. И дело не в том, что я стремлюсь стать кинозвездой. У меня совсем нет амбиций, амбиции – это не мое.
Разыграв настоящий скетч о суфле, которое не поднялось, причем этот скетч почему-то плавно перетек в пошлую шутку про тещу, на сцене в яркой эпизодической
Теперь персонаж Теда должен спрятать меня от соседей в буфете под лестницей в глубине сцены. Кстати, это вовсе не дешевка в стиле ИКЕА, а специально изготовленная Камилом мебель. Камил, менеджер по реквизиту нашего драмкружка, преподает в местном колледже столярное дело и весьма серьезно относится к театру. Он трудился несколько недель, после чего с гордостью продемонстрировал нам настоящую деревянную лестницу с буфетом под ней и встроенными направляющими роликами для быстрого разворота. Лестница настолько прочно сделана, что кажется, выдержит даже падение со скалы. А для человека, запертого в буфете под лестницей, это, поверьте, очень важно.
Извините, но время от времени я выражаюсь не очень внятно. Особенно когда меня волокут по сцене. Немного странно ощущать, что тебя двигают перед целым залом смеющихся людей. Однако Тед весьма профессионален, к тому же изо всех сил старается не схватить меня за деликатные места.
– Как ты себя чувствуешь? – шепчет он, запихивая меня в буфет.
Его худое, немного осунувшееся лицо выражает участие, очки съехали на кончик носа. Я незаметно киваю. Успокоившись, он пытается захлопнуть дверцу, но мешает моя рука. Ой, спасибо Теду! Приподняв мою ушибленную конечность, он с такой силой захлопывает дверцу, что лестница сотрясается. Зал отвечает взрывом веселья.
Теперь мне придется сидеть там двадцать минут, а это не очень-то здорово: под лестницей темно, тесно и мало воздуха. Паршивое сочетание при моих проблемах со здоровьем. К тому же мне ужасно жарко. Перед спектаклем Маргарет заявила, что до смерти замерзла, и понеслась в котельную, чтобы включить отопление. Кажется, она врубила максимальный обогрев. Я буквально обливаюсь пoтом, стараясь не обращать внимания на быстро ускоряющееся сердцебиение. Глубокий вдох, глубокий выдох. Это театр, и шоу должно продолжаться, даже если тебя заперли в печке. К счастью, Камил просверлил в дверце небольшую дырочку, и я могу следить за происходящим. Вот на сцене появляются Рейчел и Шон в нелепом подобии повседневной одежды семидесятых, полученной от благотворительной организации «Оксфам». Они играют соседей. Но это не все, что я вижу: у входа за кулисы появляется лужа воды. Вдоль стены ко мне стекаются маленькие ручейки. Сперва я думаю, что это неожиданный спецэффект, который папа, не предупредив меня, ввел в спектакль, но затем замечаю, как Шон нервно смотрит на потоп и толкает локтем Рейчел. Что-то случилось. Тонкие ручейки медленно прокладывают себе путь к центральному пространству сцены, и я думаю, что это может быть опасно, ведь кругом прожекторы и кабели. О господи, прямо как начало сериала «Катастрофа»! Всему актерскому составу грозит смерть от электрического тока.
Между тем выясняется, что соседи думают, будто приглашены не на чинный званый обед, а на свингерскую вечеринку. Едва Тед с Наташей уходят со сцены, чтобы принести овощей для закуски, как Рейчел и Шон, приняв это за тайный знак, начинают раздеваться. Публика, войдя во вкус, беззастенчиво гогочет. Неизбежно появляется местный викарий, которого играет Джеймс, двадцатисемилетний парень, такой секси, да еще и самый ярый атеист из тех, что мне попадались. Он видит полураздетую пару и отрубается на диване. Наташа кричит: «Сейчас принесу вам чего-нибудь покрепче, это не то, что вы думаете!» – и открывает дверь буфета. При этом я, громко ругаясь, вываливаюсь из него. Все происходит очень быстро, и, похоже, незаметно сообщить, что нас
В финальной сцене родители гоняются за мной вокруг стола, пока сконфуженные соседи одеваются. Родители наконец обуздывают меня, усадив за обеденный стол. В этот момент появляются двое полицейских – они получили сообщение о вероятной оргии или жестоком убийстве. Я отключаюсь, упав лицом в торт с земляникой. Пышно украшенный десерт заполняет мой нос и глаза взбитыми сливками, успевшими прогоркнуть от жара софитов.
Спектакль окончен. Наступает напряженный момент тишины. Гаснут огни, а потом раздаются восторженные аплодисменты. Я подскакиваю к авансцене, хватаю Теда и Наташу за руки, неумеренно размахивая своими конечностями. На несколько мгновений я ощущаю себя неотъемлемой частью этой странноватой маленькой команды. Позже в пабе актеры из драмкружка припомнят каждую реплику, каждую реакцию зрителей, как всегда делают после спектакля, независимо от того, удачный он, как нынешний, или плохой, как та опрометчивая попытка поставить «Эквус» [1] на местной выставке лошадей и пони.
1
Детективная пьеса Питера Шеффера о человеке, помешанном на лошадях. – Здесь и далее примеч. ред.
Я всматриваюсь в толпу зрителей, пытаясь увидеть Дженну и Дейзи или, может быть, моего преподавателя по сценическому искусству. Но все лица кажутся одинаковыми и плохо различимыми за хлопающими ладонями. Тед и Наташа обнимают меня, похлопывают по спине, потом Наташа наклоняется и что-то говорит. Мне приходится напрячься, чтобы разобрать слова.
– Ханна, ты слышишь меня? – спрашивает она. – Ты с нами?
Мне хочется ответить: «Все классно. Я – ЗВЕЗДА!» Но потом я ощущаю, что у меня отнимаются ноги, а перед глазами колышется черный туман. Я делаю нетвердый шаг назад.
Откуда-то издалека я чувствую, как на мое плечо опускается чья-то рука, на спину – другая, но мне кажется, я проваливаюсь сквозь них. Мир предстает в виде одурманивающего кружения размытых очертаний предметов. Вдруг я воображаю, что зрители все это видят. О господи, как унизительно! Меня преследует чудна`я галлюцинация: папа произносит хвалебную речь у моей могилы: «Она умерла так же, как жила, – как Томми Купер». Теперь-то я понимаю, что дела мои плохи, потому что все это до чертиков странно.
В конце концов мне удается пролепетать:
– О, это чертовски типично.
Потому что я проделываю это не в первый раз, недавно было то же самое.
Театральные огни кажутся мне звездами над головой. Они плавают в темноте. Потом все пропадает.
Добро пожаловать в мой мир.
Когда Ханне было четыре, она начала жаловаться на усталость. Не только по вечерам или после детского сада, но весь день. Она перестала всюду носиться с друзьями, побледнела. Я подумал, что это какой-то вирус, или невралгическая реакция на рост, или что-то еще. Записался к нашему терапевту, ожидая услышать то, что обычно говорят родителям: понаблюдать за ребенком, но понапрасну не волноваться. Наш врач принадлежал к старой школе – лысеющий, высокий и строгий, чем-то похожий на средневекового палача. Вы робко входите в его кабинет, а он сидит, откинувшись в кресле, со скрещенными на груди руками, с укоризненным выражением на морщинистом лице, словно говорящем: «Ну же, докажите мне, что вы не очередной болтливый ипохондрик». Вы описываете свои симптомы, он качает головой, будто вы все это сочинили, потом говорит, что это совершенно не смертельно, и вы уходите вполне успокоенный. Именно так все происходило, когда я пришел к нему в возрасте тридцати одного года с такой сильной болью в пояснице, что три дня не мог разогнуться. Такой была его реакция и тогда, когда я обратился с жалобами на боль в груди. Ханне исполнилось три года, и мне стало сложно справляться с родительскими обязанностями в одиночку. Покачивание головой, несколько грубовато-добродушных порицающих слов, и вот он поворачивается к компьютеру, давая понять, что я могу уходить.