ДНК
Шрифт:
– Давайте не будем нагнетать обстановку. Все мы понимаем, насколько важны ее показания, но не надо забывать, что мы являемся экспертами в работе с детьми и знаем, когда необходимо прерывать опрос. Я также должна напомнить, что в происходящем здесь нельзя винить наших специалистов. Где представитель полиции, который должен был задавать вопросы? Нам ничего не известно ни о происшедшем, ни о самом расследовании. Нам только сказали прибыть сюда в десять часов, что мы и сделали, в том числе Маргрет и ее дедушка. Такая обстановка сложилась по вине вашего неявившегося человека.
Фрейя надеялась, что Конрад не станет дудеть о том, что прокуратура – не полиция и что они не
Благосклонно прикрутив багрянец в лице, Конрауд схватился за телефон, поспешил выбрать из памяти номер и обрушился с громкими ругательствами на того, кто ответил. И этим он нарушил одно из немногих правил поведения, объясненных ему в начале встречи. Зеркало не обеспечивало полной звукоизоляции, и поэтому людей всегда просили говорить вполголоса, когда в опросной комнате находился ребенок. Громкий шум вблизи микрофона мог также помешать тому, кто вел опрос, и даже нанести вред его слуху.
– Пожалуйста, тише! – умоляюще сигнализировала ему руками Фрейя, но он отвернулся от нее, продолжая отчитывать своего собеседника.
Фрейя краем глаза заметила, что Маргрет уставилась в зеркало. Силья, раздраженно нахмурившись, тоже смотрела в зеркало. Ее работа состояла в том, чтобы успокоить Маргрет, чтобы ребенок почувствовал себя комфортно. Она качнула головой, подняв вверх руки, и Фрейя прочитала на ее губах беззвучный вопрос: «Что происходит?»
И тут, пробиваясь сквозь крики Конрауда, послышались тихие всхлипы. Они становились все громче и громче, пока не заполнили всю комнату. Даже Конрауд, замолчав и опустив телефон, глядел через стекло на вставшую на ноги, дрожавшую всем своим худеньким тельцем, давившуюся безудержными рыданиями девочку.
Силья еще не успела сообразить, как лучше ее успокоить, когда между всхлипами послышались чуть слышные обрывистые слова, доносимые в комнату заседаний динамиками:
– Черный человек тоже там? За зеркалом? – Она вся съежилась, избегая смотреть в сторону зеркала.
– Нет-нет, Маргрет, там только люди, которые желают тебе добра. Кто этот черный человек?
Силья, мягко положив руки на плечи Маргрет, попыталась усадить ее обратно на диван, но это у нее не получилось.
– Он сделал моей маме больно. – Голос девочки был полон такой муки, что у некоторых из собравшихся к горлу подкатил ком.
– Ты видела этого человека, Маргрет?
– Да, он черный.
Силья скосила вопросительный взгляд на зеркало, и Фрейя, наклонясь к микрофону, сказала ей продолжать. Едва заметно кивнув, Силья снова обратилась к девочке – очень мягко и спокойно:
– Маргрет, сейчас тебе нужно хорошенько подумать. Этот человек был черным, потому что в доме было темно, или ты говоришь о кожном покрове?
– Я не знаю, что такое покров…
– Кожа. У него была темная кожа?
– Да.
Облизнув губы, Силья продолжила:
– Ты видела его руки?
Девочка потрясла головой. Шмыгнув носом, она неуклюже возила ладошками по щекам, вытирая слезы.
– Нет, голову. Я видела его голову.
– Ты видела его лицо, Маргрет?
– Нет. Не лицо. Только черную голову. Сзади. У него большая голова. – Маргрет повернулась к зеркалу спиной. – Я хочу к дедушке, я больше не буду говорить. Я не хочу говорить!
Силья попыталась успокоить ее, но не добилась больше ни слова. Опрос, похоже, был окончен – и как раз в тот момент, когда забрезжила надежда хоть на какой-то результат! Можно было смело сказать, что они потерпели неудачу. Силья села, тяжело вздохнув.
В этот момент и появился наконец представитель
– Меня зовут Хюльдар, я из полиции. Прошу прощения за опоздание, на это были уважительные причины.
Глава 5
Хюльдар ко многому привык, работая в полиции. Он редко чувствовал себя желанным гостем, являясь куда-нибудь по долгу службы, – чаще всего люди вынуждены были общаться с ним не по своей воле и вели себя так, будто от него исходил какой-то специфический запах. В их укоряющих взглядах можно было прочесть, что все происходящее, конечно же, его вина, ну и, возможно, сопровождавшего его полицейского. Однако Хюльдара это никак не задевало. Ему было без разницы, что о нем думали другие; они могли плевать на него, осыпать ругательствами, слать ему злобные взгляды – для него это не имело значения, ничто не могло выбить его из колеи. Он был единственным пацаном в семье, к тому же младшим; пять его старших сестер хорошенько потрудились над тем, чтобы он вырос совершенно невосприимчивым к любым выпадам окружающих в его адрес. Хотя справедливости ради надо сказать, наскоки сестер не шли ни в какое сравнение с наездами простых обывателей, когда те бывали подшофе.
Тем неприятней было осознавать то, что он неожиданно для себя покраснел, войдя в небольшую комнату для наблюдения. Там сидели шесть человек, трое мужчин и трое женщин; идеально отлакированный продолговатый стол четко разделял группу надвое по половой принадлежности. Все, как по команде, воззрились на Хюльдара, молча буравя его взглядами, пока он извинялся. Но не их прохладный прием был причиной его смущения. Хюльдар молча проклинал себя за то, что не сообразил предварительно выяснить состав кризисной группы. Имя Фрейя включило бы сигнал тревоги и дало бы ему возможность подготовиться к их неожиданной встрече. Он мог бы позвонить ей заранее и даже попросить ее закрыть глаза на историю их отношений до окончания собеседования с ребенком. А теперь Хюльдар был поставлен перед выбором: выносить ее уничтожающие взгляды или выяснять отношения при всех, что, естественно, было исключено. Какое-то время он раздумывал, не попросить ли Фрейю выйти с ним на минутку для разговора, но по ее лицу понял, что вряд ли она сейчас на это настроена.
– Что это вообще значит, являться с таким опозданием? – набросился на Хюльдара некто в пиджаке, казавшемся севшим при стирке. Этот так называемый стиль, видимо, был в моде – все банки и юридические фирмы нынче забиты молодцами в подобных облачениях. То же касалось и галстука – по всей видимости, люминесцентного. Очень умно! Стрижка слишком уж ухожена, чтобы выглядеть естественно, – как, видимо, было изначально задумано. Между кричащим ярмарочным галстуком и глянцево прилизанным причесоном торчало невыразительное, тусклое лицо, которое невозможно было ни описать, ни запомнить, – лицо, о котором мечтают преступники. Его нельзя было назвать ни уродливым, ни красивым, ни грубо скроенным, ни мягко очерченным; на нем не было ни шрамов, ни веснушек – только расположенные в нужных местах глаза, рот и нос. Поэтому Хюльдар не сразу сообразил, где он видел этого человека раньше. Кажется, это был прокурор, звали его Конрауд, и в любом случае такое начало их отношений было совсем некстати.