До Адама

Лондон Джек

Я ничего не мог сделать. Также как и он. О возможности плавать мы не знали ничего. Мы были уже настолько далеки от низших форм жизни, что потеряли инстинктивную способность к плаванию, в то же время мы еще не настолько приблизились к человеку, чтобы воспринимать это как задачу, которую нужно решить. В печали я метался по берегу, пытаясь оставаться к нему как можно ближе, в то время как он продолжал плыть по воле ветра, издавая жалобные вопли, которые должны были собрать здесь всех хищников в радиусе мили.

Время шло. Солнце поднялось в зенит и начало спускаться на запад. Ветерок утих и оставил Вислоухого на бревне, плывущем в сотне футов от берега. И тут, не знаю уж как,

но Вислоухий сделал великое открытие. Он начал шлепать по воде руками. Сначала его перемещение было медленным и беспорядочным. Затем он выправился и начал старательно подгребать все ближе и ближе. Я не понимал, что происходит. Усевшись, я наблюдал за ним и ждал пока он достигнет берега. Теперь он знал нечто такое, что мне было недоступно. Не прошло и часа как он нарочно отошел от берега на бревне. А потом убедил и меня присоединиться к нему, и я тоже научился трюку с шлепаньем по воде руками. Несколько дней мы не могли оторваться от болота. Мы были так поглощены нашей новой игрой, что почти не ели. Мы даже устраивались на ночлег на ближайшем дереве.

И забыли о существовании Красноглазого.

Мы постоянно испытывали новые бревна и узнали, что, чем меньше бревно, тем быстрее мы можем заставить его плыть. Также мы выяснили, что небольшие бревна легче переворачиваются и окунают нас в воду. Потом мы узнали еще кое-что о маленьких бревнах. В один из дней мы гребли рядом, каждый на своем бревне. И затем, совершенно случайно, во время игры, мы обнаружили, что когда держимся рукой и ногой за другое бревно, они становятся устойчивыми и не переворачиваются. Когда мы находились в таком положении, наши руки и ноги снаружи оставались свободными для гребли. Наше последнее открытие состояло в том, что такое расположение позволяет нам использовать еще меньшие бревна и таким образом достичь большей скорости. И на этом наши открытия закончились. Сами того не понимая, мы изобрели простейший катамаран. Нам так и не пришло в голову связать бревна вместе гибкой виноградной лозой или волокнистыми корнями. Нам было достаточно удерживать их нашими руками и ногами.

Только после того, как мы преодолели наш первый восторг перед плаванием и начали возвращаться к нашему древесному убежищу для ночлега, мы столкнулись с Быстроногой. Я увидел ее первый, собирая незрелые желуди на ветках огромного дуба неподалеку от нашего дерева. Она была очень робкой. Сначала она притаилась, но когда поняла, что ее заметили, спрыгнула на землю и умчалась прочь. Изо дня в день она мелькала у нас перед глазами, и мы пытались искать ее, когда шли от нашего дерева к устью болота и обратно.

И пришел день, когда она не убежала. Она ждала нашего прихода, и встретила нас мягкими миролюбивыми звуками. Все же она не подпустила нас близко. Когда ей казалось, что мы слишком приблизились, она внезапно отбегала подальше и с безопасного расстояния снова издавала нежные звуки. Это продолжалось в течение нескольких дней. Потребовалось много времени пока она не привыкла к нам, но в конце концов это произошло, и она иногда присоединялась к нашим играм.

Я полюбил ее с первого взгляда. Она была очень привлекательна. И имела кроткий вид. Ее глаза были самые кроткие, из всех которые я когда-либо видел. В этом отношении она очень отличалась от остальной части девочек и женщин нашего племени, рождавшихся сварливыми. Она никогда не издавала резких, злобных криков, и казалось, что она лучше убежит подальше от неприятности, чем станет бороться.

Кротость, которую я упомянул, казалось, исходила от всего ее существа. Ее внешность была тому доказательством. Ее глаза были больше, чем у остальных, и не так глубоко посажены, в то

время как ресницы были более длинные и пушистые. А ее нос не был таким толстым и приземистым. У него даже была переносица, а ноздри открывались вниз. Ее резцы были небольшими, а верхняя губа не свешивалась вниз и нижняя не торчала вперед. У нее было мало волос на теле, они росли только с наружной стороны рук и ног и на плечах и, хотя она была худощава, ее икры не были искривлены и бугристы.

Я часто вглядываюсь в нее из своего двадцатого столетия через свои сны, и мне приходит в голову, что, возможно, она принадлежала к Людям Огня. Ее отец или мать, вполне могли происходить из более высокоразвитого племени. Хотя такие явления были редкостью, они все же происходили, и я собственными глазами видел этому доказательства, вплоть до превращения членов орды в отступников и их ухода к Древесным Людям.

В результате, они не принадлежали ни к тем, ни к другим. Быстроногая в корне отличалась от любой из женщин орды, и я сразу почувствовал к ней симпатию. Ее мягкость и доброта привлекали меня. Она никогда не была грубой, и никогда не дралась. Она просто убегала, и именно поэтому она получила свое имя. Она лазила по деревьям лучше Вислоухого и меня. Когда мы играли в салки, мы никогда не могли поймать ее, разве что случайно, в то время как она могла поймать нас, когда хотела. Она была замечательно быстрой во всех ее движениях, и обладала гениальной способностью оценивать расстояния, сравнимой только с ее отвагой. Чрезмерно робкая во всех других делах, она была бесстрашна, когда нужно было карабкаться и бежать по деревьям, и мы с Вислоухим были неуклюжими, тяжеловесными и трусливыми по сравнению с ней.

Она была сиротой. Мы никогда не видели ее ни с кем и понятия не имели сколько она прожила в одиночестве.

Она, должно быть, рано, еще в беспомощном детстве, узнала, что ее спасение в бегстве среди деревьев. Она была очень мудра и очень осторожна. Поиски ее жилища стали своего рода игрой для меня и Вислоухого. Ясно, что у нее было убежище на дереве, причем не очень далеко, но сколько мы не пытались выследить ее, найти его так и не смогли. Она была согласна присоединиться к нам в играх днем, но тайну своего жилища она охраняла ревниво.

ГЛАВА ХI

Не надо забывать, что мое описание Быстроногой не то, что сделал бы Большой Зуб, мое второе «я» из моих видений, мой доисторический предок. Именно при помощи моих снов я, современный человек, могу видеть, используя глаза Большого Зуба. Точно также обстоят дела и со многими другими описанными мною событиями того отдаленного прошлого. Есть некая двойственность в моих впечатлениях, которая может сильно озадачить моих читателей. Я буду просто время от времени прерывать свой рассказ, чтобы указать на эту двойственность, на это сбивающее с толку смешение двух личностей. Именно я, современный, вглядываясь назад через века, оцениваю и анализирую чувства и побуждения Большого Зуба, моего второго «я». А его не заботили сопоставления и анализ. Он был сама простота. Он всего лишь жил без раздумий над тем, почему он живет именно так, а не иначе.

С годами я, мое реальное «я», все больше проникал в суть своих снов. Можно уснуть, и даже посреди сна знать, что спишь, и если сон был плохим, успокаивать себя мыслью, что это — только сон. Такое случалось с каждым из нас. В то время как я, современный, погружаясь в свои сны, в результате удивительного раздвоения личности, был одновременно и актером и зрителем. И очень часто я, современный, был встревожен и рассержен глупостью, нелогичностью, тупостью, и в особенности изумительной глупостью самого себя