До Дели Далеко
Шрифт:
* * *
– Это не он.
– Он самый.
– Верится с трудом...
– А ты, приятель, полежи под капельницей месяц-другой-третий, а я потом на тебя посмотрю.
– Он был такой... Такой крупный...
– Он был самый настоящий жирдяй. Когда твоего знакомого душегуба снимали с поезда было то еще зрелище, я тебе скажу. Центнер живого веса. Он весь колыхался, как желе. Его несли на носилках восемь полицейских. Носилки три раза ломались...
– Он как будто похудел....
–
– Я бы сказал, он теперь выглядит, как другой человек. У него словно расплавилось лицо. И еще я вижу, у него появилось много лишней кожи.
– Не то слово, приятель. Вчера я мыл его, ну, то есть, обтирал влажной губкой. У него сгорел весь жировой слой, и эта лишняя кожа, она свисает с него такими складками. Он будто примерил на себя плащ из собственной кожи, вот на что это похоже. То еще зрелище...
– Постой-ка, а почему он седой?
– Поседел.
– Как?
– В одночасье, за ночь. Я прихожу с утра, он лежит под простыней седой как лунь.
Пауза.
– Вот оно как бывает. Пьешь с человеком самогонку в тамбуре, делишься с ним сокровенным, душу ему открываешь, а потом узнаешь, что он порешил хуеву тучу народа на полянке под развесистым баобабом. Дела...
– А еще эти невинные детишки, мальчишки-газетчики.
– Жуткая история.
– На каждой станции, по пути следования. Их трупы находили в точных канавах.
– А газеты он обычно сжигал или топил в пристанционных прудах.
– Его портрет красовался на первых полосах всех печатных изданий Индостана, а рядом расчлененные трупы на полянке. Конечно, это его беспокоило. А тебе было бы такое приятно?
– Нет, конечно, о чем разговор.
– То-то и оно.
Пауза.
– Ты знаешь, его хотели перевезти в Дели. Там придать суду, а после - скорой и справедливой казни. Пообрубать конечности, гениталии, намотать кишки на барабан, ну, и все такое. Так, вот, не заладилось.
– А что так?
– Боятся, что не довезут. Он же в коме. Не приходит в сознание. А кома, брат, это такая вещь... Короче, один Шива знает, что с ним теперь будет. Он может сию минуту подняться с койки и порешить нас обоих, а может пролежать неподвижный, как камень, сохраняя все признаки жизни и отойти в Царство Мертвых, ну, скажем, лет через тридцать.... Сперва, на станции дежурил эскадрон летучих ниндзя. После - двое похмельных полицейских. А сейчас кроме меня и той жирной суки, которая сидит в окошке с надписью "кассы", нет ни души.
– Дела...
Пауза.
– Ну, ладно, пойду я. А то машинист все гудит и гудит. Как бы, без меня не уехал.
– Бывай.
– Счастливо оставаться.
– Покедово.
– Давай, иди уже.
– Ну, пошел я.
Шаги. Скрип двери. Гудок паровоза. Стук колес. Стук колес пропадет вдали. Пропал.
Кимбол О"Хара открывает глаза. Он лежит на больничной койке, под простыней. На потолке трещина, похожая на дерево с плоской кроной, или на дельту реки Ганг. Из окна льется белый полуденный свет. Не поворачивая головы, Кимбол О"Хара скашивает глаза. Он видит прикрытую дверь, на стене зеркало, под зеркалом умывальник и раковину, стол и фельдшера в чалме и белом халате, сидящего за столом. Фельдшер приник к глазку микроскопа и взволнованно дышит. Одной рукой он то и дело подворачивает микровинт, другой таскает ленточки сушеного кальмара из миски. Кимбол О" Хара откидывает простыню и садится на койке. Из вены у него на запястье торчит игла с трубочкой, которая тянется к капельнице. Кимбол осторожно вытягивает из вены иголку. Отсоединяет от капельницы трубочку и складывает вдвое. Шевелит пальцами на ногах. Бесшумно встает. И тут же едва не валиться на пол. У него подкашиваются ноги. Вцепившись руками в спинку кровати и стиснув зубы, Кимбол тяжело дышит. Отдышавшись, на неверных ногах, по
– Ну и рожа, - говорит сиплым голосом Кимбол О"Хара.
– Краше в гроб кладут.
Он заходится кашлем. Откашлявшись, долго пьет воду из умывальника, потом берет с бортика раковины опасную бритву и соскребает седую щетину. Побрившись, долго стоит у зеркала. Он похож на бульдога, кожа свисает с его лица безобразными мешками. Седые волосы нечёсаными патлами лежат на плечах. Подумав немного Кимбол О"Хара собирает свои благородные седины в конский хвост. Кожа на лице немного подтягивается, уголки рта загибаются кверху, глаза немного косят и смотрят на мир, словно из прорезей страхолюдной карнавальной маски.
Не иначе какая беда случилась, думает себе О"Хара, или, может, это я запил по-черному? Сколько же я бухал? Месяц? Год?.... Нет, ни черта не помню... Да, уж, поистаскался. Так пить, дружище, никакого здоровья не хватит.
Подбирает с пола откатившуюся чалму, водружает на голову. Стаскивает с фельдшера халат, сорочку, брюки и облачается. Излишки кожи, обильно свисающие с живота, заправляет под ремень и гонит за спину. Тело фельдшера он кладет на кровать и накрывает простыней. Подходит к столу и заглядывает в глазок микроскопа. Отшатывается.
– Ёшкин кот! Ну, что творят черти!
Выдвигает ящики стола. В первом находит квадратную пачку индийского чая со слоном. В другом - маленький ножичек с изогнутым полумесяцем лезвием и медальон на шнурке. Кимбол О" Хара берет в руки медальон и со щелчком его открывает. Медальон являет миру два портрета в овальных рамках. Отец и сын. Ким старший и его отпрыск, так непохожий на своего родителя - толстый, вечно насупленный мальчик.
Лицо О"Хары каменеет. Он защелкивает медальон и вешает на шею. Берет в руки ножичек.
– Какими судьбами, дружище? А я уж решил, будто обронил тебя в той заварухе. Верно говорят, Индия - страна чудес.
Он стоит в нелепой чалме, украшенной пером павлина, в этой беленой комнате с трещинами на потолке и пауками в углах, в косом прямоугольнике дневного света, упавшем ему под ноги из перечеркнутого рамой окна. О"Хара вспоминает ту ночь, когда полк отважных ирландцев, его полк, бросили на штурм укрепрайона в Бенгальском заливе. Они шли к берегу на десантных плотиках, со всех сил помогая себе саперными лопатками, когда из мрака им наперерез, как призрак выдвинулась пирога мятежных сипаев. Укрывшись от огня винтовок за плетеными щитами, сипаи выхватывали из клеток специально обученных боевых кроликов и, раскрутив за уши, ловко метали в океан, в сторону ирландцев. Друзья О"Хары один за другим захлебывались кровью и с перекушенными яремными венами валились в за борт... Вот вдалеке плеть молнии стегнула холмистую равнину океана и в этой белой и чуть синеватом вспышке, Кимбол О"Хара увидел насквозь мокрого кролика на краю десантного плота. Кролик уже изготовился к прыжку, и его мелкие острые зубки топорщились в розовой пасти. И в этот миг нож-стропорез, малышка, сам лег ему в руку. Кимбола О"Хара рассек в полете маленькое тельце смертельно опасного зверька, а после прыгнул в бушующий океан. Он поплыл к берегу, зажав в зубах древко полкового знамени. Он спасся, выжил, в той дьявольской мясорубке, один из немногих...