До самой сути
Шрифт:
— Жаль, что ваш приятель не приехал.
Широко раскрытыми глазами он уставился на м-с Ноленд, и та прыснула со смеху.
— Вы что, все еще не проснулись, Пи-Эм? Чем он вообще занимается? В нем, знаете, есть что-то очень печальное. Меня это сразу поразило.
«Что-то очень печальное». Странно, что она сказала о Доналде именно эти слова. От кого-то много-много лет назад Пи-Эм уже слышал такие же — или почти такие. Голос, произнесший их, — тоже, кстати, женский, — до сих пор стоит у него в ушах. Он напряг память.
— Вы не ответили мне. Я спросила, чем он занимается
— Кажется, бизнесом.
— Вот уж не подумала бы! Кстати, передайте Hope, пусть зря не старается — готовить ничего не надо. Дженкинс только что поставил на плиту двадцать фунтов жаркого. Отсюда едем к нам, поедим. Жаркое у нас капитальное, мы одни не справимся.
Он отозвался:
— Нора, возможно, приедет.
— Надеюсь, вы с приятелем — тоже?
— Боюсь, ему будет трудновато. Он только что перенес тяжелую болезнь.
— Если не привезете его, я приеду за ним сама.
— Послушайте, Лил…
— Хотите, чтобы он развлекал только вас?
— Нет. Но говорю вполне серьезно: болезнь действительно оказалась очень тяжелой. — Пи-Эм понизил голос до шепота:
— Он был на грани помешательства. Ему совершенно нельзя пить.
— Ну и не будет.
— Погодите. Вы меня не поняли. Я хочу сказать: у него может появиться желание выпить. Особенно когда кругом все пьют. А для него капля алкоголя — уже яд.
— Не преувеличиваете?
— Нисколько.
— Вы уверены, Пи-Эм, что сказали мне всю правду?
— Зачем мне врать?
— Вот вы упомянули, что он был на грани помешательства. Только ли на грани? Может быть, в определенный момент…
— Тише, Лил!
— Значит, да?
— Надеюсь, вы умеете молчать?
Правильно он поступает? Или нет?
— И все-таки привозите его. Обещаю соблюдать осторожность.
У той, которая некогда подметила в Доналде что-то очень печальное, тоже был задумчивый вид. Теперь Пи-Эм вспомнил: перед ним внезапно ожило женское лицо.
Как странно воскрешать такие давние воспоминания здесь, рядом с желтыми водами реки, у подножия гор, снова закутавшихся в облака!
— Вот-те на! — бросил кто-то. — В Мексике опять дождь.
В самом деле, на горизонте, между небом и землей, встало нечто вроде колонны, еще более темной и зыбкой, чем раньше.
— Я же говорил, что зарядило на неделю самое меньшее!
Загудели моторы. Один за другим собравшиеся разъезжались по домам: перекусят, примут ванну и возьмутся за старое.
— Жду! — напомнила всем Лил Ноленд.
Лил Ноленд — брюнетка, кожа — как у мексиканки.
Та, которая говорила когда-то о печали Доналда, была блондинка, такая светлая, что казалась совсем белокурой. Тоненькая блондинка с продолговатым и, несмотря на неполные шестнадцать, уже серьезным лицом.
«Маленькая мама»…
Так называли ее там, в Айове, где папаша Эшбридж держал лавку, торгуя всякой всячиной: бакалеей, скобяным товаром, огородной рассадой, удобрениями, готовым платьем. В Эпплтоне была всего одна улица, и магазинчик папаши Эшбриджа располагался на самой середине ее, являясь, так сказать, центром и душой поселка. Дом был деревянный, одноэтажный, с верандой со стороны фасада; на этой веранде вечно
Родители «маленькой мамы» жили у самой околицы, в последнем на улице доме, кое-как сколоченном из старых досок, рифленого железа — словом, из того, что удалось подобрать на свалках, и слишком тесном для целой кучи — не то восемь, не то девять — ребятишек, калеки-матери, прикованной к инвалидному креслу, и почти всегда пьяного отца. фамилия их была Додсон, девочку звали Милдред.
Ходила она обычно босиком, в цветастом ситцевом платье, слишком просторном для такого худенького тела.
Тем не менее на несколько недель она стала подружкой Пи-Эм. Тогда ему, кажется, шел только шестнадцатый. Он был не из ранних: девушки еще вызывали в нем робость. Милдред оказалась первой, которую он повел в кино в соседний поселок Ферфилд.
Она никогда не смеялась. Доналд, которому едва стукнуло четырнадцать, был ростом с брата и на вид одних лет с ним.
— До чего же твой брат печальный…
Все это вспомнилось теперь Пи-Эм. До этого дня никто не замечал, что вид у Доналда печальнее, чем у других. Пи-Эм пропустил тогда эту реплику мимо ушей. Вскоре он опять стал ходить в высшую школу [3] в Ферфилде, а затем уехал — уехал всерьез, на семнадцать лет, и начисто забыл о Милдред, которую и поцеловал-то в темноте всего раз-другой.
3
Вторая ступень американской средней школы.
Много позже брат написал ему, что женится. Выбрал он именно Милдред.
Любопытно, правда? С тех пор прошло двадцать лет, Санта-Крус разливалась неизвестно сколько раз, и надо же! Доналд оказывается у него, Пи-Эм, в комнате для гостей, а Милдред с детьми ждет мужа в Ногалесе, по ту сторону границы, за проволочной изгородью!
Пи-Эм больше ее не видел. Не видел он и детей — двух мальчиков и девочку, не знал даже, как их зовут.
Поразительно, однако, каким тоном маленькая м-с Ноленд говорит о Доналде, которого и видела-то лишь мельком. Она тоже первым делом подумала, что у него печальный вид. А ведь Лил Ноленд не из тех, что интересуются мужчинами. Муж у нее, правда, ничего особенного собой не представляет. Парень хороший, но явно ей не пара. У них есть дочка: сейчас она проводит каникулы где-то у моря, в Калифорнии; зимой живет в Тусоне — учится там в школе.
«Видно, все-таки заинтересовалась».
Пи-Эм не ревновал. Кто же ревнует к родному брату?
И разве он испытывал ревность, когда узнал, что Доналд женится на Милдред?
Он тронул машину с места. Очень умные женщины — а Лил Ноленд из таких — удивительно быстро раскусывают мужчин. Почему, например, ничего не зная о Доналде, она сразу засомневалась, когда Пи-Эм заявил, что тот занимается бизнесом?
Какой там бизнес! С Доналдом совсем скверно: он — неудачник. Другого слова не подберешь. Все в жизни прошляпил. А вот Пи-Эм ничто не сбило с пути, который он честолюбиво наметил себе.