До того как
Шрифт:
– Зато он лучший из двух Марков, – медленно и нараспев, глубоким голосом произносит патлатый. Улыбается, и на щеках у него появляются симпатичные глубокие ямочки.
Едва ли это заявление – правда. Я смеюсь и, дразня мальчишек, говорю:
– Что-то сомневаюсь.
Ребята тоже смеются, и Марк-младший подходит ближе.
Патлатый встает из кресла. Какой он высокий! Подходит ближе, смотрит на меня сверху вниз. Он привлекательный, у него волевое лицо: резко очерченная челюсть, густые ресницы и брови. Нос – тонкий, губы – бледно-розовые. Смотрю на него, он – на меня.
– Ты
Отвечаю не сразу; Марк с приятелем-спортсменом смотрят то на меня, то на своего патлатого друга.
Смущенная, перехожу к делу:
– Я пришла от имени баптистской церкви Хэмпстеда, хотела узнать, не желаете ли пожертвовать краски или других материалов. Мы ремонтируем церковь и нуждаемся в помощи…
Ребята шушукаются. Потом разом оборачиваются ко мне и улыбаются.
Первым заговаривает Марк:
– Мы совершенно точно можем помочь.
Улыбка у него какая-то кошачья, но я, улыбаясь в ответ, благодарю его.
Марк оборачивается к приятелю, у которого на бицепсе вытатуирован огромный корабль.
– Хардин, сколько там банок краски?
Хардин? Какое странное имя. Никогда не слышала.
Из-под черных рукавов футболки у Хардина выглядывает нижняя половина деревянного судна. Красивая наколка, детализированная, объемная. Глядя ему в лицо, я ненадолго задерживаю взгляд на губах. Щеки у меня, похоже, разрумянились. Хардин тоже смотрит на меня, понимает, что я его рассматриваю. Тогда он переглядывается с Марком, и тот ему что-то шепчет.
– У меня есть предложение, – говорит Марк, кивнув Хардину.
Вот как? Хардин кажется мне необычным, немного неправильным, но не отталкивающим.
– Какое предложение?
Накручиваю кончик локона на палец. Хардин по-прежнему смотрит на меня. Он какой-то замкнутый, я чувствую это. Этот мальчик, что из кожи вон лезет, стараясь выглядеть крутым, становится мне любопытен. С досадой думаю, что скажут родители, приведи я его в дом. Мама считает татуировки воплощением зла, с чем я не согласна.
Марк чешет безволосый подбородок.
– Я дам десять галлонов краски, если сходишь на два свидания с моим другом Хардином.
В уголках губ у Хардина играет улыбка. А у него и впрямь красивые губы. Слегка женские, черты его лица смотрятся привлекательней, чем черная одежда и патлы. Так я ему нравлюсь? Они с Марком об этом шептались?
Пока я думаю, Марк поднимает ставку:
– Любого цвета, на выбор. Бесплатно. Десять галлонов.
А он умеет торговаться.
Прищелкнув языком, сбиваю цену:
– Одно свидание.
Хардин смеется. Кадык у него так и ходит вверх-вниз, ямочки на щеках становятся глубже. Какой же он сексуальный! Поверить не могу, что сразу этого не заметила. Сосредоточилась на задании и в искусственном свете ламп не увидела, какого насыщенного зеленого цвета у него глаза.
– Одно свидание, согласен.
Сказав так, Хардин прячет руку в карман, а Марк смотрит на бритого друга.
Внутренне ликуя, улыбаюсь и начинаю перечислять, какие краски мне нужны для скамей, стен, лестниц – и все это время стараюсь не выдать, что уже предвкушаю свидание с Хардином, с этим замкнутым, патлатым мальчиком, таким
Молли
Когда он был маленький, мама рассказывала про опасных девчонок. Если девочка бежит от тебя, ты ей нравишься, очень сильно. Мальчиков так и учат: преследовать, догонять. Когда настырные мальчики подрастают, они узнают: чаще всего, если ты не нравишься девочке, то ты ей просто не нравишься.
Эта девочка росла без примера для подражания. Ее мать хотела всего и сразу, чего жизнь не могла дать, и потому девочка узнавала о поведении мужчин из окружения.
Когда она выросла, то быстро уяснила правила игры и сделалась настоящим гроссмейстером.
Оправив платье, сворачиваю в темный переулок. Ажурная ткань трещит, и я снова мысленно себя ругаю.
Приехала на электричке в центр города в надежде… на что?
Сама не знаю, но мне опротивело ощущение пустоты. Оно заставляет выделывать такое, о чем и помыслить-то страшно. Однако по-другому мне эту дыру в душе не заткнуть. Когда мужики едят меня глазами, удовлетворение приходит и уходит. Они думают, что имеют право на мое тело, потому что я намеренно одеваюсь так соблазнительно. Уроды, они ошибаются; я играю на их похоти, кокетливым взглядом побуждая к нужным мне действиям. Достаточно застенчиво улыбнуться одинокому мужику, и делай с ним что хочешь.
Я не могу без внимания, и мне от этого тошно. Но без него мне не просто больно; эта жажда – как пылающий ожог.
Огибаю очередной угол, и тут меня догоняет черный автомобиль. Мужчина за рулем сбавляет ход, я отворачиваюсь, смотрю в сторону. Темный переулок петляет на задворках одного из богатейших районов Филадельфии. Улицы обрамляют магазины, у каждого из которых имеется собственный черный ход.
На главной улице водятся деньги, а не приличия.
– Хочешь прокатиться?
Стекло опускается с тихим жужжанием. У мужчины за рулем небольшие морщины, песочные волосы с проседью аккуратно причесаны и разделены по пробору. Улыбка очаровательная, да и выглядит мужик для своих лет прилично, однако в голове у меня звучит тревожный сигнал. Он звучит всякий раз, каждые выходные, когда я, словно зомби, совершаю эти, казалось бы, бесцельные прогулки. Улыбка у мужика такая же фальшивая, как и моя сумка «Шанель». Улыбка его рождена деньгами, теперь-то мне это ясно. У мужчин в черных машинах, чистых и лоснящихся в лунном свете, есть деньги, зато нет совести. Их жены не дают им неделями – если не месяцами, – вот они и выбираются на улицы в поисках того, чего лишены.
Правда, деньги мне его не нужны. Деньги есть у родителей, с избытком.
– Я не проститутка, ты, больной урод! – Ногой в туфле на платформе ударяю по дверце дурацкой блестящей машины. На пальце у мужика что-то поблескивает.
Проследив за моим взглядом, он прячет руку под рулевым колесом. Вот сволочь.
– Неплохая попытка. Езжай домой к жене. Твои отмазки давно уже не работают, я уверена.
Иду себе дальше, а он кричит что-то вслед. Слова эхом разносятся во тьме по переулку. Оглядываться даже не думаю.