Шрифт:
Константин Паустовский
ДОБЛЕСТЬ
Маленький мальчик рисовал цветными карандашами.
Он был очень озабочен и о чем-то напряженно думал.
Потом он поднял голову, посмотрел на меня, и из глаз его неожиданно полились слезы. Они ползли по щекам, капали на его измазанные карандашами пальцы, и от слез мальчику было трудно дышать.
– Па,- шепотом спросил он,- почему люди не придумали лекарства, чтобы не умирать?
Тогда мне пришлось рассказать ему эту историю.
Летчик Шебалин заблудился в туманах.
Морские
Стояла зима. Снега не было, но треск сухих листьев напоминал жителям морского города хрупкий треск льда. Этот звук был свойственен только зиме.
Знатоки морских туманов и дымной мглы - англичанин Тейлор и немец Георги - дали точное определение этого тумана: "Теплый тропический воздух, если его зимой приносит в Европу, превращается сначала в голубоватую мглу, затягивающую материки на сотни миль, а затем мгла переходит в моросящие дожди. Туман этот очень устойчив".
Летчик Шебалин знал это. Внизу были пропасти и рваные вершины Карадага, покрытые лишаями и ржавчиной тысячелетий. Туман закрывал вершину. Он ударялся с размаху в гранитную стену горы и взмывал к небу могучей белой рекой. Вокруг этого туманного столба- единственного ориентира - Шебалин упорно водил по широким кругам стремительную машину.
Равнодушно и глухо гудело море. Красное солнце - солнце ранней зимы висело во мгле и отливало сумрачной бронзой на мокрых крыльях машины.
В кабине самолета лежал в жару маленький мальчик.
Мать сидела около него, и каждый раз, когда Шебалин оборачивался, он видел глубокие, почти мужские, морщины около ее губ. Мальчик умирал.
Шебалин летал за мальчиком в степь и должен был его доставить в больницу в приморский город. Три часа назад, когда мальчика вносили в кабину, сухое небо было безоблачно и на чертополохе блестела паутина, казалось, ничто не предвещало тумана.
Шебалин знал, что, даже если удастся через два-три часа сесть на землю,- все равно будет поздно - мальчика уже не спасти. Просветов в тумане не было.
Машина с торжественным ревом рвала в клочья сырой и душный дым. Мальчик метался и бредил.
Внезапно Шебалин увидел внизу тень громадной и стремительной птицы. Самолет! Шебалин резко взял вверх.
– Конденсация!
– крикнул ему в лицо борт-механик.- Вылетели все-таки!
Шебалин кивнул. Встречная машина промахнула серебряным крылом. Шебалин узнал машину Ставриди.
Ставриди шел в тумане и рассеивал за собой широкими дорогами наэлектризованную пыль. Пыль притягивала частицы тумана, пыль превращала туман в крупный дождь. Его первые капли уже били наискось в стекла кабины.
Туман оседал глубокими пропастями, уже блестели под слюдяным солнцем мокрые ребра Карадага, и Шебалин увидел внизу землю, омытую дождем. Она переливалась и слепила глаза.
Шебалин уверенно пошел на посадку.
С аэродрома мальчика увезли в больницу. Шебалин
Он знал, что рассеивание тумана было сложным и дорогим делом, но не удивился и этому,- жизнь мальчика была дороже.
"Кто же этот мальчик?" - подумал Шебалин. Он даже не спросил об этом, когда получил приказ лететь.
Вечером экстренные выпуски газет сообщили, что летчик Шебалин доставил в город мальчика семи лет, получившего сотрясение мозга. Врачи признали состояние мальчика почти безнадежным, но допускали, что благоприятный исход возможен лишь при условии абсолютной тишины и покоя.
Через час после выхода газет на улицах было расклеено постановление городского Совета, предлагавшее всем гражданам города соблюдать тишину. Наряды милиционеров прекратили движение около больницы.
Но эти меры были излишни. Без всякого приказа город затаил дыхание. И тем явственнее звучали голоса моря, ветра и сухой листвы.
Автомобили шли, крадучись, по окраинам. Шоферы, привыкшие газовать и рявкать сиренами, безмолвно сидели в темноте своих кабин, как заговорщики.
Ярость шоферов обрушилась на потертое такси, прозванное "кипятильником". Машина эта внезапно и оглушительно стреляла. Вдогонку ей шоферы грозили кулаками и кричали свистящим шепотом: "Чтоб ты пропал, чертов кипятильник!" Газетчики перестали кричать. Громкоговорители были выключены. Пионеры образовали отряды по поддержанию тишины, но у них почти не было работы.
Нарушений тишины не было, если не считать незначительного случая с портовым фонарщиком. Это был старый и веселый человек.
Он шел и горланил песню, потому что приморский город привык петь и смеяться. Песни он выдумывал сам.
Фонарь горит, и звезд не надо, И звезд не надо на небесах, И все мы рады, да - очень рады, Что нам не надо бродить впотьмах!
Пионеры остановили старика. Тихий разговор длился недолго. После него пьяный фонарщик сел на мостовую, стащил, кряхтя, ботинки и пошел на цыпочках к своему одинокому дому на окраине. Он грозил в переулки пальцем и шипел на прохожих. У себя дома он выпустил кошку из чулана, чтобы она не мяукала, вытащил из кармана старинные часы - толстую луковицу, послушал их громкий стук, положил часы на стол, прикрыл сверху подушкой и погрозил часам кулаком.
Второй случай произошел в порту и потом долго обсуждался по всему побережью.
Надо сказать, что от стародавних времен на морях еще сохранились заслуженные грузовые пароходы. Скрипя и тяжело переваливаясь на волнах, они проплывали около нарядных теплоходов и недружелюбно косились на них. Теплоходы шипели пеной и винтами и закатывались по ночам в морских горизонтах, как закатываются ослепительные планеты.
Один из таких пароходов - "Труженик моря" -подходил с грузом кровельного железа к городу, где лежал в больнице мальчик.